Жестокость миллиардера: моя тайная дочь

Гром над Хэмптонсом не раскатывался. Он трещал. Словно ломался хребет.

Серафима Серебрякова стояла на верхней площадке парадной мраморной лестницы в поместье Силвер-Сэндс. Её руки тряслись. Не просто дрожали – ходили ходуном. Так сильно, что бриллиантовый браслет на запястье – подарок Юлиана на их первую годовщину – издавал отчётливый звон.

Внизу развернулась картина полного крушения.

Елена Скворцова лежала, неестественно изогнувшись, на белом с прожилками мраморе холла. Её руки судорожно сжимали живот. Низкий, гортанный вой вырвался из её горла, эхом отражаясь от сводчатых потолков.

«Она толкнула меня! – вопила Елена, её голос разрывал воздух. – Серафима пыталась убить моего ребёнка!»

Прислуга уже сбежалась. Экономка, госпожа Гришина, прикрыла рот рукой, пахнущей лимонной полиролью. Охранники застыли, как изваяния, с широко раскрытыми, осуждающими глазами.

Затем тяжёлые дубовые входные двери с грохотом распахнулись.

Вошёл Юлиан Вандербильт. Он промок до нитки. Дождь прилепил тёмные волосы ко лбу, а с полы его плаща капала вода, оставляя на полу тёмные пятна. Вместе с ним в дом ворвалась буря.

Он замер.

Его взгляд метнулся к Елене. Он увидел, как она съёжилась. Увидел красное пятно на белом полу – кровь или, может, вино, в тусклом свете люстры было не разобрать.

Затем медленно, до ужаса медленно, он поднял взгляд.

Его взор впился в Серафиму.

Ни капли тепла. Ни тени вопроса. Лишь ледяная стена, такая толстая, такая непроницаемая, что у Серафимы перехватило дыхание. Это был взгляд полного уничтожения. Он смотрел не на жену. Он смотрел на раковую опухоль, которую нужно вырезать.

«Юлиан, – прошептала она. Слово будто царапнуло ей горло. – Я её не трогала. Я и близко не была...»

Он поднял руку. Ладонью вперёд. Знак «стоп».

«Не смей, – произнёс он. Голос его был низким, раскатом грома, заключённым в человеческой груди. – Не смей говорить».

Мимо него, скрипя ботинками по мокрому полу, пронеслись парамедики. Они погрузили Елену на носилки. Теперь она рыдала – громко, с театральными завываниями о наследии Германа, о том, что последняя частичка брата Юлиана, лежащего в коме, уничтожена.

Юлиан не пошёл за носилками. Он развернулся и бросился вверх по лестнице, перешагивая через две ступени. Он не смотрел на Серафиму, пока не оказался прямо перед ней. Он схватил её за плечо. Его пальцы, словно стальные обручи, впились в её плоть сквозь шёлк блузки.

Он потащил её. Не повёл. Именно потащил.

Он втащил её в библиотеку и захлопнул дверь ногой. Звук был похож на выстрел.

Он швырнул на стол из красного дерева документ. Тот проскользил по полированной поверхности и остановился в нескольких дюймах от её бедра.

«Подпиши», – сказал он.

Серафима опустила глаза. Заголовок был жирным, чёрным и окончательным: Соглашение о раздельном проживании и переезде.

Она подняла на него затуманенный взгляд. «Ты подготовил это заранее?»

«У меня на любой случай предусмотрен свой план, – сказал Юлиан. Он подошёл к барной тележке и налил себе скотч. Его рука не дрогнула. – И вот кто ты, Серафима. Обуза. Ты ревновала к памяти Германа. Ревновала, что Елена носит наследника, который так нужен этой семье, пока Герман лежит в той больнице, борясь за каждый вздох. Но я никогда не думал, что ты способна на убийство».

«Я не толкала её! – дико закричала Серафима. – Она упала! Она увидела меня на площадке и сама бросилась вниз!»

Юлиан обернулся. Он держал в руке хрустальный стакан. На секунду ей показалось, что он его швырнёт. Вместо этого он разбил его о камин. Звон разбитого стекла ознаменовал конец её жизни.

«Ложь, – прошипел он. – Я высылаю тебя. Ты поедешь в Филадельфию. Ты будешь лишена имени Вандербильт. Ты будешь получать ежемесячное пособие при условии твоего молчания и того, что ты будешь держаться подальше. Если ты хоть раз сунешься в Нью-Йорк, я тебя уничтожу».

«Если ты думаешь, что это сделала я, почему не вызвать полицию? – бросила она вызов, её голос дрожал. – Почему не арестовать меня?»

«Потому что Герман висит на волоске от смерти, – сказал Юлиан безэмоциональным голосом. – Пресса уже кружит, как стервятники. Я не допущу, чтобы в заголовках написали, что его жена пыталась убить его нерождённого ребёнка, пока он лежит в коме. Мы разберёмся с этим внутри семьи. Ты исчезнешь. В этом моя милость к тебе».

«Я твоя жена», – прошептала она, и слёзы наконец хлынули, оставляя горячие дорожки на её холодных щеках.

«Только на бумаге, – сказал Юлиан. Он нажал кнопку внутренней связи на столе. – Лиам. Логан. Войдите».

Вошли охранники.

«Проводите её, – приказал Юлиан, отворачиваясь к окну, чтобы смотреть на дождь. – Убедитесь, что она не возьмёт ничего ценного. Никаких драгоценностей. Никаких семейных реликвий. Только одежду».

Они сопроводили её в комнату. Они смотрели, как она пакует чемодан. Когда она попыталась взять фотографию в рамке, где они с Юлианом были сняты во время медового месяца в Комо, Лиам мягко, но твёрдо забрал её у неё из рук и положил на комод лицом вниз.

Десять минут спустя её затолкали на заднее сиденье чёрного внедорожника.

Машина рванула с места, гравий захрустел под шинами. Серафима обернулась на сиденье, глядя назад через залитое дождём заднее стекло.

Она увидела в окне библиотеки фигуру. Юлиан. Он смотрел, как уезжает машина. Он стоял совершенно неподвижно, силуэт на фоне золотого света комнаты, в которую ей больше не было входа.

И тут её накрыла тошнота. Это была не просто скорбь. Это была настоящая, физическая дурнота, подкатившая от желудка к горлу. Она положила руку на свой плоский живот, не подозревая, что закрывающиеся за ней ворота отрезали путь не только ей.

Они отрезали путь и ему тоже.