Тёмное или светлое будущее Дар богини

От лица Елены:

Очень долгое время я верила, что к боли можно привыкнуть так же, как привыкают к зимнему ветру, проникающему сквозь щели в окнах, или к старым шрамам, ноющим перед дождём.

В стае Морозного Хребта меня не просто недолюбливали. Меня считали ошибкой, которая каким-то чудом пережила рождение.

Моим отцом был Альфа Александр, но статус его дочери никогда меня не защищал, потому что моя мать была ведьмой, а в стае, где чистая волчья кровь почиталась превыше всего, моя смешанная кровь стала преступлением, которое никому не нужно было доказывать, прежде чем наказать меня за него.

Когда я была младше, то часто задавалась вопросом, относились бы они ко мне иначе, если бы моя волчица пробудилась рано, если бы я обратилась под луной, как и ожидалось от любого ребёнка с кровью Альфы, если бы мои когти были достаточно острыми, а вой – достаточно громким, чтобы заставить их забыть о моей ведьминской половине.

Но год за годом ничего не происходило.

Гибрид.

Ублюдок.

Проклятие.

Эти слова преследовали меня в коридорах дома стаи и на тренировочном поле. Моя сводная сестра Алина преуспела в этом ещё больше; ей никогда не нужно было поднимать на меня руку, ведь она могла настроить против меня целую комнату одним лишь милым, полным жалости взглядом.

К тому времени, как мне исполнилось двадцать два, я уже научилась опускать глаза, когда старейшины смотрели на меня с отвращением, игнорировать слуг, шепчущихся о том, что я проклята, и притворяться, будто нежная улыбка моей мачехи Дарьи не ранит сильнее открытой жестокости, потому что она всегда появлялась перед тем, как мачеха самым мягким голосом напоминала мне, что я должна быть благодарна стае за то, что мне всё ещё позволяют здесь оставаться.

Единственной причиной, по которой я окончательно не сломалась под гнётом всего этого, был Борис. Он так долго был моей надеждой, что я уже не знала, как отделить его от самой идеи выживания.

Борис был самым сильным молодым воином в нашей стае, красивым, вызывающим восхищение и уважаемым так, как меня никогда не уважали.

«Когда она появится, Елена, – бывало, шептал он, касаясь губами моих шрамов, словно они были чем-то драгоценным, а не доказательством каждого перенесённого мной наказания, – все, кто смотрел на тебя свысока, пожалеют об этом».

И я ждала.

Ждала в свой восемнадцатый день рождения, когда большинство волков обращались впервые, а я не чувствовала ничего, кроме тишины под кожей. Ждала в девятнадцать, двадцать и двадцать один год, пока разочарование стаи перерастало в насмешки, а глаза моего отца становились всё холоднее с каждым взглядом на меня. Ждала до своего двадцать второго дня рождения, последней ночи, когда оборотень ещё мог пробудиться, прежде чем его признают навсегда неполноценным.

Сегодняшняя ночь была моим последним шансом.

Под полной луной, в окружении волков, которые собрались не столько для того, чтобы стать свидетелями моего пробуждения, сколько для того, чтобы насладиться моим окончательным провалом, я стояла босиком в ритуальном круге и заставляла себя не дрожать. Серебряная чаша передо мной отражала лунный свет, песнопения старейшины то нарастали, то стихали, словно далёкий гром, а где-то за толпой Борис смотрел на меня с выражением, которое я отчаянно хотела считать любовью.

Затем ритуал завершился.

Ничего не произошло.

Несколько волков рассмеялись.

Моя мачеха вздохнула так, словно моя неудача доставила ей личные неудобства, Алина опустила глаза, чтобы скрыть улыбку, тронувшую её губы, а мой отец отвернулся ещё до того, как старейшина объявил то, что и так все знали. Это должно было стать самой сильной болью за всю ночь.

Но я ошибалась.

Когда я вышла из ритуального круга, что-то острое пронзило мой череп, и на меня разом обрушился поток голосов.

«Какая пустая трата лунного света».

«Я знал, что она не обратится».

«Борис, должно быть, уже устал притворяться».

Я замерла.

Ничьи губы не шевелились. Волки вокруг меня всё ещё смеялись, перешёптывались, глазели, но под их произнесёнными словами скрывался другой слой звуков – более чёткий, более уродливый, который невозможно было игнорировать.

Их мысли.

Паника сдавила мне горло, когда я попятилась, прижимая руку к виску, в то время как скрытая жестокость стаи безжалостно вливалась в меня. У каждой улыбки был второй голос. Каждый полный жалости взгляд таил в себе нож. Они ненавидели меня гораздо сильнее, чем я когда-либо позволяла себе представить.

Мне нужен был Борис. Нужен был тот единственный человек, рядом с которым шум стаи всегда казался далёким.