Слишком поздно, мистер Иванов: Мое сердце мертво

За шесть лет брака – десять лет знакомства с ним – я молча терпела сарказм моего мужа Александра и его язык, который ранил, не проливая крови, – только потому, что у меня есть дар: я слышу отчаянную беззвучную мольбу на дне его сердца.

Когда он унижал меня перед всем коллективом на ежегодном гала-вечере, я слышала, как он кричит внутри:

«Виктория, я слишком сильно тебя люблю! Я не хочу, чтобы кто-то на тебя зарился! Я никогда никому не позволю тебя у меня отнять!»

И я проглотила унижение целиком и вытерпела смех присутствующих.

Когда он раздавал другим руководителям астрономические годовые премии, а мне не давал ничего, я терпела и это – только потому, что глубоко в его сердце он шептал:

«Виктория, я так боюсь. Я так боюсь, что единственное, что ты любишь, – это мои деньги».

Но у трапа семейного самолёта, летевшего в Горно-Снежск, он отдал место, которое принадлежало мне – его жене, – той амбициозной помощнице, Анне, а затем купил мне билет в эконом-класс на коммерческий рейс и велел добираться туда самой.

В тот момент я снова услышала его сердце – отчётливо, словно колокольный звон:

«Посмотри на меня, Виктория. Пожалуйста, посмотри на меня. Потребуй вернуть твоё место! Разозлись на меня! Скажи всем, что этот самолёт твой, и покажи им всем, что я, Александр, принадлежу тебе!»

Но на этот раз я больше не верила в его любовь. Я отвернулась и сняла обручальное кольцо с пальца.

Когда я попросила у него развода, он окончательно потерял самообладание.

Глава 1

От лица Виктории:

В течение шести лет брака я оставалась рядом с Александром Ивановым из-за отчаянного крика, который стоял за каждым его жестоким словом в мой адрес, – и из-за этого тысячу раз смягчалась.

Но сегодня на частной стоянке аэропорта Соколиный исполнительная помощница моего мужа, Анна Кузнецова, сидела на месте у окна, которое принадлежало мне, его жене, – прямо рядом с Александром – с шёлковым шарфом, который я подарила ему на годовщину, обмотанным вокруг её шеи.

Десять лет – четыре из них до того, как он надел мне кольцо на палец, – я верила, что Александр носил жестокость так, как другие мужчины носили доспехи. Каждый раз, когда он называл меня никчёмной, что-то внутри него кричало: если ты уйдёшь, я умру. Я держалась на этих невысказанных криках, убеждая себя, что раз я слышу плач его души, мне предназначено быть его единственным спасением.

Но теперь, глядя на ту сияющую женщину, видневшуюся в окне салона, я наконец поняла: те скрытые голоса были всего лишь ещё одной клеткой, и я сама в неё вошла.

Дверь салона «Гольфстрим G650» была открыта, её тёмные ореховые панели казались холодными в полуденном солнце. Родители Александра, Владимир и Елена, уже сидели; Елена держала бокал шампанского. А между Александром и его матерью, на месте у окна, которое должно было быть моим, сидела Анна – исполнительная помощница, работавшая в компании едва ли восемь месяцев. На ней был бежевый кашемировый свитер, сливавшийся с кремовой кожей салона. На откидном столике перед ней стоял хрустальный бокал, на котором было выгравировано моё имя: ВИКТОРИЯ ИВАНОВА.

Я стояла в дверях, всё ещё держа в руке дорожную сумку.

Александр поднял на меня взгляд со своего места и не сдвинулся ни на дюйм. Ему было тридцать два; у него была резко очерченная челюсть и глаза, похожие на отполированный сланец – глубокие и холодные. Для публики он был безжалостным капитаном группы Ивановых. Наедине он был эмоциональным калекой, не способным произнести нежное слово, не обернув его колючей проволокой.

«Виктория, почему ты всё ещё стоишь там? – его холодный голос донёсся сверху по трапу. – Анне нужно вместе со мной просмотреть в полёте файл по расширению курорта в Горно-Снежске. Так проще, если она сидит рядом со мной. Купи себе билет в эконом-класс и лети самостоятельно – из Южнограда каждый день вылетает несколько рейсов. Не то чтобы у тебя были какие-то срочные дела. Твоя маленькая работёнка даже не заметит, что ты пропала на неделю».

Его слова обрушились на перрон, как ведро ледяной воды. Но где-то в глубине его черепа что-то совершенно противоположное ревело:

«Посмотри на меня, Виктория. Пожалуйста, посмотри на меня. Потребуй вернуть твоё место! Разозлись на меня! Скажи всем, что этот самолёт твой, и покажи им всем, что я, Александр, принадлежу тебе!»

Я подняла взгляд на хрустальный бокал на столике, на котором было выгравировано моё имя. Шесть лет все семейные поездки планировала я. Сегодняшнюю композицию из белых орхидей на борту – я заказала её. Безглютеновые блюда в холодильнике виллы в Горно-Снежске – из-за аллергии его матери – я тоже устроила. Я даже сама прошлой ночью упаковала три огромных чемодана Анны, один за другим, и заплатила водителю, чтобы он вывез их на перрон.

«Это моё место, Александр», – сказала я. Мой голос был ровным и спокойным, хотя в нём и звучала дрожь.

В салоне Анна со звонким стуком поставила свой стакан с газированной водой. Она робко подняла руку и помахала мне, и её глаза были полны оскорблённой невинности. «Ох, Виктория, мне так жаль! Господин Иванов попросил меня сесть здесь, чтобы я могла поставить ноутбук на столик. Я понятия не имела, что ты будешь против... Я сейчас же встану».

Она сделала вид, что хочет отстегнуть ремень безопасности. Александр схватил её за запястье и прижал обратно к кожаному креслу.

«Оставайся на месте, Анна, – холодно сказал он. Затем его взгляд взметнулся ко мне, словно клинок: – Виктория, не устраивай сцену в самолёте из-за места. Это уродливо и ничего не значит. Ты целыми днями сидишь дома, и тебе нечего делать – твоя маленькая работёнка не покрывает даже одного моего пальто. Кроме пустого титула госпожи Ивановой, что ты вообще можешь предъявить? Анна – самый способный сотрудник, который у меня есть. Она работает по восемьдесят часов в неделю и зарабатывает мне деньги. А ты? Ты даже пол толком не можешь вымыть. Самое меньшее, что ты можешь сделать, – проявить к ней хоть немного уважения».

По салону разлилась ещё более глубокая тишина. Его отец, Владимир, отпил шампанского и смотрел прямо перед собой, словно публичное унижение было для него обычным делом. Его мать, Елена, раздражённо вздохнула и поправила жемчужное ожерелье у горла.

Но внутри черепа Александра невидимая паника гремела, как гром:

«Скажи что-нибудь, чёрт тебя побери! Накричи на меня! Поднимись по этому трапу, вытащи её из кресла, вышвырни её! Докажи, что тебе не всё равно! Неужели ты так и будешь стоять там с этим мёртвым лицом? Разозлись на меня!»

Десять лет я снова и снова подчинялась этой беззвучной мольбе. Когда он унижал меня на гала-вечере, я проглатывала это, потому что слышала, как он плачет внутри, словно маленький нелюбимый ребёнок. Когда он раздавал огромные премии своим руководителям, а мне не давал ничего, я терпела, потому что его внутренний голос дрожал от страха, что я люблю только его деньги.

Я посмотрела на слегка опущенную голову Анны и торжество, которое она не могла до конца скрыть в уголке рта, затем на напряжённую, надменную челюсть Александра.

Десять лет усталости, пропитавшей меня до костей, в то мгновение превратились в абсолютную неподвижность. Мост, связывавший моё сердце с его искажёнными нервами, с резким треском лопнул – и оборвался.

Я не закричала. Я не пошла к стойке покупать билет в эконом-класс.

Я пошла к Александру, шаг за шагом.

Его грудь сжалась; плечи одеревенели. Анна вжалась в мягкую кожу.

Я остановилась рядом с ним и посмотрела вниз на свою левую руку. На безымянном пальце было простое платиновое кольцо. Шесть лет назад, до того как его отец передал ему компанию, он купил его у маленького неприметного ювелира.

Я повернула холодный металл, и он соскользнул через костяшку.

Я осторожно положила платиновое кольцо на ореховый столик – прямо рядом с ноутбуком Анны.

«Что это должно значить?» – голос Александра дрогнул. С его губ отхлынула кровь.

«Александр, я хочу развода», – сказала я.

Серебристое кольцо коснулось дерева беззвучно. Затем наступила мёртвая, звенящая тишина.

Александр уставился на кольцо. Его челюсть дёрнулась; мышца под бледной кожей яростно забилась. Затем его лицо залилось краской, словно его унизили сверх всякой меры.

Он выглядел как человек, которого столкнул со скалы тот, кому он доверял, – падающий, ждущий удара о дно.

«Виктория, спускайся сюда! – резко выкрикнула Елена, и её аристократическая надменность прорвалась сквозь тишину. – Не порти семейный отпуск в Горно-Снежске этой детской выходкой! Ты прекрасно знаешь, под каким давлением находится Александр из-за финансирования расширения курорта. Тебе тридцать один год, ты всё ещё прозябаешь на своей маленькой работе в сфере PR – как ты можешь оставаться такой незрелой?»

«Виктория, – сказал Владимир, и в его тоне чувствовалась тяжесть человека, привыкшего повелевать, – надень украшение обратно и сядь. Ивановы не обсуждают семейные дела в частном самолёте. Это неприлично».

Я холодно посмотрела на них обоих. Десять лет они стояли в стороне и смотрели, как их сын снимает с меня кожу заживо, кусок за куском. Каждый раз, когда я обращалась к ним за помощью, Елена произносила одну и ту же речь: «Виктория, женщина, выйдя замуж, должна ставить семью на первое место; твоя зарплата ничего не значит; Александр испытывает такое давление, так будь снисходительнее, – Жена должна знать своё место, – добавляла она, – и перестать всё время быть такой подозрительной».

«Анна – его исполнительная помощница, – сказала я, прямо глядя в глаза Владимиру не дрогнув. – Так почему же в частной семейной поездке посторонняя, которая числится в штате всего восемь месяцев, сидит рядом с моим мужем, а мне, вашей семье, жене вашего сына, вручают билет в эконом-класс и велят лететь регулярным рейсом? Потому что я всего лишь PR-менеджер на зарплате?»

Владимир открыл рот, но ничего не произнёс. Он опустил голову к финансовой газете в руках. Елена отвернулась к облакам за окном и сделала вид, что ей всё равно. Но я знала, что ни один из них не мог ответить, потому что достойного ответа не существовало.

Александр вскочил на ноги; подлокотник с визгом прошёлся по ковру.

«Развод? – он холодно усмехнулся, и его голос сорвался в истерический рёв, чтобы скрыть дрожь рук. – Из-за места? Я прошу тебя повзрослеть. У тебя нет семьи, нет трастового фонда и нет карьеры, которую можно было бы назвать карьерой! Эта твоя работа – это я сохранил её для тебя одним словом. Без фамилии Ивановых ты ничто! Если хочешь закатить истерику, тогда убирайся с моего самолёта!»

Яд изливался из него так же гладко и смертоносно, как всегда. И всё же где-то за его глазами он уже упал на колени, рыдая, как потерянный, испуганный ребёнок в тёмном лесу:

«Нет... подними его! Виктория, надень кольцо обратно, умоляю тебя! Я просто шутил, я только хотел, чтобы ты посмотрела на меня! Я ненавижу Анну, мне вообще нет дела до файла по расширению! Я посадил её рядом с собой только потому, что хотел, чтобы ты взяла меня за руку, надулась и сказала, что ревнуешь... Виктория, пожалуйста, не уходи. Без тебя я умру. Посмотри на меня, пожалуйста, просто посмотри на меня!»

Я посмотрела на него. Каждый слог этой раздирающей агонии доходил до меня отчётливо, словно при свете дня.

И моё сердце по привычке слабо дрогнуло в ответ.

Но впервые за десять лет я решила проигнорировать эту боль. Я просто смотрела на него, и моё лицо было совершенно неподвижным.

Мужчина, который любит тебя только внутри собственного черепа и топчет тебя при свете дня, вовсе не любит тебя. Он любит безопасность, которую даёт ему жестокость.

«Хорошо, – тихо сказала я. – Как пожелаешь. Я выйду из самолёта».