Доктор Вернер

За городом, там, где асфальт сменяется гравийной дорогой, а та - грунтовкой, упирающейся в сумрачные сосновые лапы, притаилась психиатрическая больница имени доктора Бернхарда Кольбе. Здание, памятник ушедшему веку, возвышалось из массивного кирпича с высокими стрельчатыми окнами, затянутыми коваными решётками. Черепичная крыша, словно седая мантия, покрылась вековым мхом. Флигели, подобно крыльям огромной тёмной птицы, расходились в стороны, обнимая просторы территории.

Между ними - вымощенные камнем дорожки, замшелые скамьи, газоны, которым редко доставалась стрижка: пациенты редко покидали свои кельи.

Территория обширная. Позади центрального корпуса, словно продолжение его каменного сердца, вытянулись три жилых блока - для пациентов, чей режим отличался строгостью. Далее - хозяйственные постройки, старый спортзал с выбитыми глазницами окон и теплица, где трудотерапия дарила жизнь помидорам. И наконец, у самого края владений, возвышалось здание для персонала: трёхэтажный барак из красного кирпича, перестроенный из бывших покоев медсестёр.

Здесь обитали те, кто служил больнице с понедельника по пятницу. Врачи, чьи умы боролись с тенями; психологи, нащупывающие нити разума; санитары, чьи руки воплощали заботу. Некоторые, словно птицы, прилетали каждое утро из города - час в пути по пустынной трассе. Другие же, как доктор Мориц Вернер, предпочитали недельное заточение в стенах этого уединённого мира. Ему досталась комната на втором этаже, с окном, выходящим на лес, и телефоном, чья молчаливость была ему привычнее звонка.

Морицу исполнилось шестьдесят. Для своих лет он был воплощением неугасающей энергии: подтянут, быстр в движениях, с острым, внимательным взглядом, пронзающим из-под густых бровей. Седина, словно иней, покрыла виски и усы, но глаза оставались молодыми - серыми, колючими, с привычкой задерживаться на собеседнике чуть дольше, чем это приличествует. Ростом он был невысок, но держался прямо, почти по-военному, не преклоняясь ни перед кем. Белый халат сидел на нём безупречно; он носил его поверх серых свитеров, потому что пуговицы старомодных рубашек вечно норовили разбежаться.

Он никогда не был женат, детей не имел. Коллеги, подшучивая, звали его «монахом», и он не обижался. Вся жизнь Морица Вернера была здесь - в этих стенах, в этих коридорах, в этих ежедневных схватках с людским безумием. Он начинал свой путь ординатором в восемьдесят седьмом, прошёл все ступени от санитара до ведущего психиатра, но никогда не стремился к вершинам власти. Заведующий отделением? Нет, благодарю. Главврач? Упаси боже. Ему нужна была только работа.

Исключительно сложные случаи. Те, от которых шарахались коллеги. Те, кого привозили из следственных изоляторов в бронежилетах и с конвоем. Те, чьи имена мелькали в вечерних новостях, а лица - лишь на размытых снимках в газетах. Маньяки. Серийные убийцы. Социопаты. Психопаты. Люди с чёрной бездной внутри - и именно с этой бездной работал Мориц Вернер.

За год он брался за двух, максимум трёх пациентов. На каждого уходили месяцы - череда бесед, тестов, наблюдлений, сомнений, прозрений и долгих возвращений к началу. Он садился напротив и смотрел. Спрашивал. Молчал. Слушал. И постепенно, слой за слоем, снимал маски, которых у каждого было по пять-шесть штук.

Некоторые, пройдя через его кабинет, оказывались вменяемы. Он отправлял их обратно в тюрьму - к следователям, к суду, к пожизненному заключению. Некоторые - нет. Те оставались здесь, в стенах больницы, переходя из жилых блоков в изоляторы и обратно, старели, седели, учились искусно симулировать исцеление и умирали так же одиноко, как жили.

Мориц не боялся их. Не презирал. Не испытывал жалости. Он относился к ним как к механизмам со сломанной шестерёнкой - с научным любопытством, интересуясь, где, когда и почему произошла поломка. Ни одного срыва за тридцать лет. Ни одной жалобы. Ни одного ложного диагноза.

Коллеги уважали его. Нянечки завидовали его стальной выдержке. Санитары же опасались - не пациентов, а его спокойного, будто раздевающего до самой сути взгляда.

Кабинет Морица располагался на втором этаже центрального корпуса, в самой глубине длинного гулкого коридора. Дубовая дверь с тусклой табличкой «д-р М. Вернер». Внутри - ни единой личной вещи. Лишь выбеленные стены, массивное бюро прошлого века, два стула для посетителей (жёсткие, нарочито неудобные), настольная лампа с изумрудным абажуром - единственный источник света в вечных сумерках. На стене - диплом, выцветший до хрупкой бледности. В углу - высокий шкаф, хранящий тайны картотеки.

В ящике стола - блокнот, ручки, жетон для психиатрической экспертизы и старая выцветшая фотография: мать, отец, он сам, тринадцатилетний, - последнее общее фото перед тем, как отец ушёл, а мать запила.

Больше ничего.

Здесь Мориц Вернер вершил свои беседы. Здесь выслушивал признания, за которыми для осуждённых следовали приговоры. Здесь решал судьбы - не как судья, а как врач, чья подпись стоила свободы или пожизненного заключения.

Сегодня был понедельник. Он прибыл в восемь утра, заварил горький кофе, уселся за стол, открыл папку.

На обложке было напечатано:

ШРАММ, ФАБИАН.

Обвинение: убийство семерых лиц мужского пола, возраст 19–26 лет.

Направлен на судебно-психиатрическую экспертизу по решению суда. Мориц медленно перевернул первую страницу. Фото: молодой человек, тридцать один год. Светлые волосы, гладко зачёсанные назад. Голубые глаза впиваются в объектив. Лицо спокойно - почти располагающе. Ни шрамов, ни татуировок. Ни единой черты, выдающей семерых убитых. Он читал дальше. Научно-медицинское отделение прокуратуры подготовило развёрнутое заключение.

«При осмотре тел всех семи потерпевших обнаружены множественные повреждения, характерные для жестокого обращения до и после смерти. У всех жертв - следы анального проникновения. На четырёх телах - следы проникновения посторонними предметами с разрывами тканей. На двух телах - ожоги от сигарет. На одном - следы укусов. На всех телах обнаружена сперма, принадлежащая подозреваемому. Генетическая экспертиза подтвердила: Фабиан Шрамм».

Мориц медленно выдохнул. Перевернул страницу. Список жертв: семь имён. От Маркуса, двадцати шести лет, до... Он замер. Восьмое имя было выделено кроваво-красным.

ЯКОБ, ЛЕНАРТ, 17 лет.

Тело не найдено. Статус: пропавший без вести. Последнее известное местонахождение - общежитие в Берлине, откуда Ленарт ушёл вечером 14 марта и не вернулся. Через три дня Фабиан Шрамм был задержан при попытке покинуть страну. В его квартире нашли следы крови, принадлежащие Ленарту, а также сперму Шрамма. Сам Ленарт не обнаружен.

Примечание следователя: «Есть основания полагать, что Ленарт Якоб мог подвергнуться аналогичному обращению перед смертью или во время неё. В связи с отсутствием тела установить точные обстоятельства не представляется возможным. Родители настаивают на том, что их сын жив».

Мориц закрыл глаза.

Семнадцать лет. Ребёнок почти. Последняя, самая юная жертва - и без тела. Следы крови, сперма - но нет трупа. Мальчик мог быть жив на момент задержания Шрамма. Мог быть заперт где-то. Мог истечь кровью в подвале. Мог быть продан. Мог... Он открыл глаза. Отхлебнул кофе - он уже остыл, горький, противный.

Завтра привезут пациента. И нужно будет выяснить не только - вменяем он или нет, но и жив ли последний мальчик, где его тело - или где он сам. И сколько на самом деле было жертв.

Мориц подошёл к картотеке, открыл ящик с пометкой «СХ», достал несколько дел. Прошлые пациенты - те, кто убивал и не раскаивался. Те, кто насиловал и расчленял. Он сел, открыл первое, но мысли были не здесь.

За окном моросил дождь. Где-то там, в шумном городе, мать Ленарта Якоба каждый вечер смотрит на телефон, замирая в надежде на звонок. А Фабиан Шрамм сидит в следственном изоляторе и, вероятно, знает всю правду. Мориц закрыл папку, допил остывший кофе, встал.

Завтра начнётся самая сложная работа в его жизни.