Я подписала бумаги: теперь смотри, как я блистаю

Настольная лампа врезалась резким светом в густую тьму пентхауса на Золотом Берегу, выхватывая из мрака сгорбленную фигуру Веры Соколовой. Она сидела за тяжелым мраморным столом, вдавив ладони в воспаленные глаза, но это не спасало – тупая, выкручивающая боль в шее пульсировала при каждом движении. Усилием воли она заставила себя вновь взять карандаш и уставиться в разложенные чертежи, надеясь, что работа заглушит вязкую усталость.

Тишину мертвого дома вспорола жесткая вибрация телефона о мрамор.

На экране высветилось: «Кира Кузнецова».

Вера поднесла трубку к уху, и еще до того, как подруга заговорила, в динамик ворвался тяжелый, ухающий бас ночного клуба.

«Вера!» – голос Киры был запыхавшимся, рубленым, в нем звенела такая бешеная срочность, что волосы на затылке встали дыбом. – «Ты там как, стоишь?»

«Работаю», – собственный голос после долгих часов молчания показался хриплым, чужим. – «Что стряслось?»

В трубке зашипел резкий вдох.

«Моя знакомая только что прилетела из Парижа. Она была в зоне прилета "Империи" десять минут назад и прислала мне фото».

В груди что-то оборвалось. Холодный, тяжелый ком рухнул в желудок, и пальцы, сжимавшие карандаш, превратились в камень.

«Какое ещё фото, Кира?»

«Это Дмитрий Морозов», – выплюнула Кира, и имя прозвучало ядом. – «Он поперся в аэропорт. Встречать Евгению Петрову. Ты меня слышишь?»

Весь воздух разом исчез из легких Веры.

Карандаш в её руке дернулся, и графитовый стержень с мерзким хрустом переломился. На идеально вычерченном плане этажа осталась глубокая, уродливая черная полоса.

Телефон тихо тренькнул – пришло входящее сообщение.

Рука дрожала так сильно, что ей едва удалось отвести экран от уха. Мертвенно-синий свет залил побелевшее лицо. Снимок был зернистым, снятым с большого расстояния, но объективы были узнаваемы безошибочно.

Дмитрий Морозов. Её муж на протяжении шести лет.

Одетый в угольно-серый костюм от элитного бренда, он стоял с чуть опущенными широкими плечами, оберегая и интимно прижимая к себе хрупкую женщину. Его большая ладонь лежала на её пояснице с той властной, собственнической нежностью, которой Вера не видела ни разу за две тысячи дней их брака. Женщина, прильнувшая к его груди с безупречной, трогательной улыбкой, была Евгения Петрова – идеальная светская львица Эмпайр-Бэй, та, которую Дмитрий любил всегда.

Волна чистой, животной тошноты подкатила к горлу.

Кислота обожгла гортань. Зажав рот свободной рукой, Вера согнулась пополам – желудок скрутило судорогой. Телефон выскользнул из потной ладони и с отвратительным треском приложился экраном о мраморную столешницу.

Звук заметался эхом под высоченными потолками пустого пентхауса. Никто не прибежал. Никто не спросил, всё ли в порядке. Она была в этой золотой клетке совершенно, чудовищно одна.

«Вера?!» – металлический крик Киры донесся из упавшего телефона. – «Он же кусок дерьма! Не смей позволять ему так с тобой поступать! Ты должна покончить с этим сдохшим браком, слышишь?»

С трудом проглотив подступившую желчь, Вера онемевшими пальцами подняла трубку.

«Я знаю», – прошептала она и нажала отбой.

Тишина вернулась, теперь уже удушающая, абсолютная. Медленно повернув голову, она посмотрела в панорамные окна на равнодушный, сверкающий горизонт Центрального округа. Изоляция поглотила её целиком, сдавливая виски.

Она соскользнула с высокого стула, и ноги стали ватными; пришлось вцепиться в ледяной край мраморной столешницы, чтобы не рухнуть.

Медленно, держась за стены, она заставила себя идти. Длинный сумрачный коридор. Бесценные произведения искусства, к которым ей не разрешалось прикасаться. У тяжелых дубовых дверей хозяйский спальни она остановилась и резко распахнула их. Стерильный, ледяной воздух ударил в лицо.

Прямиком – в огромную гардеробную. Пространство было агрессивно поделено: ряды темных, безупречных костюмов мужа занимали восемьдесят процентов, а её взгляд метнулся в дальний, пыльный угол. Там, покрытый серым налетом, сиротливо стоял потертый двадцатидюймовый чемодан. Единственное, что она принесла с собой шесть лет назад, когда её насильно выдавали замуж за Морозова.

Память ударила в голову, как стробоскоп. Душный гостиничный номер, дурнота от наркотиков в крови. Пробуждение рядом с Дмитрием под вспышками камер. Его взгляд, полный ледяного, брезгливого отвращения – он был убежден, что она сама подстроила этот скандал, чтобы заарканить его ради денег. Сколько бы она ни плакала, ни умоляла поверить, что была такой же жертвой, ответом стало лишь безжалостное брачное соглашение и шесть лет изощренной психологической пытки.

Выйдя из гардеробной, она добрела до гостиной и без сил опустилась на край идеально белого дивана. Подтянув колени к груди, Вера обхватила голени руками, пытаясь буквально собрать себя по кускам.

Взгляд прикипел к старинным напольным часам.

Тик. Тик. Тик.

Два часа ночи. Обычно в это время она уже дежурила на кухне: наливала в стакан воду комнатной температуры, выкладывала на салфетку две таблетки обезболивающего и ждала звука лифта, возвещающего о возвращении пьяного мужа с «делового ужина». Но сегодня этот муж обнимал другую. Дарил ей тепло и защиту, которых Вера была лишена все эти годы.

Из горла вырвался надломленный, пустой звук – смех, больше похожий на рыдание.

Первая слеза сорвалась с ресниц, горячая, тяжелая, обжигая тыльную сторону ладони. За ней вторая. Третья. Она не вытирала их. Она сидела совершенно неподвижно в темноте, позволяя соленой воде резать щеки, оплакивая смерть своей жалкой, неразделенной любви.

Часы утекали незаметно.

Черное небо за окном медленно налилось синевой, а затем стало грязно-пепельным. Первый луч рассвета пронзил стекло и резанул по опухшим, красным глазам Веры.

Она медленно распрямила затекшие конечности и встала.

Страшная, щемящая рана в груди исчезла. На её месте теперь зияло ледяное, выжженное кладбище. Шесть лет она умоляла, плакала, кричала – потому что где-то глубоко внутри всё ещё теплился жалкий, гаснущий огонек надежды. Она верила, что если будет любить его достаточно сильно, он однажды оглянется и увидит. Но эта зернистая фотография стала ключом, вскрывшим жестокую правду, от которой она так долго пряталась. Две тысячи дней – унизительное, одностороннее наваждение. Надежда сдохла окончательно. А вместе с ней высохли и её слезы.