Слишком поздно для сожалений: Возвращение гениальной художницы

Это был двадцать седьмой раз, когда мой муж привёл свою любовницу в мою студию.

Его приятели делали ставки в соседней комнате, споря о том, плесну ли я им в лица банку скипидара на этот раз.

Я этого не сделала. Моя кисть опускалась твёрдо и уверенно.

Пока эта женщина жеманно не улыбнулась и не попросила поставить подпись на картине.

«На каком основании?» – впервые вслух бросила я ей вызов.

Он стряхнул пепел с сигареты и ответил небрежно:

«Это ведь просто подпись, не так ли?»

Это была не просто картина. Это были десять лет неустанной практики.

Я рассмеялась. Десять лет – и я наконец-то навсегда поставила на нём крест.

«Тогда заодно подпиши и документы на развод».

Глава 1

За шесть месяцев это был уже двадцать седьмой раз, когда мой муж привёл свою любовницу в мою студию.

Виктор Волков толкнул стеклянную дверь арт-студии «Шиповник», и медный колокольчик над головой звонко звякнул. Он крепко обнимал за талию Алину Смирнову, а следом за ним плелись его дружки из хедж-фонда – трое мужчин, сжимавших в руках неоправданно дорогой кофе со льдом и бессовестно смеявшихся.

Вся студия в одно мгновение погрузилась в мёртвую тишину.

Майя, моя ученица, наносила карандашом набросок на холст. Её кисть замерла. Она уставилась на меня, широко раскрыв глаза от беспокойства.

Я не остановилась. Я сполоснула кисть в банке для мытья и продолжила набрасывать портрет на холсте. Щетина, набравшая смесь охры и титановых белил, уверенно скользила по льну. В воздухе пахло скипидаром и льняным маслом.

«Посмотрите на неё, – пробормотал Юрий, друг Виктора, недостаточно тихо, чтобы этого не услышала вся комната. – Ставлю пятьдесят тысяч рублей, что сегодня она обольёт его целой банкой скипидара».

«По рукам, – усмехнулся другой парень. – Ставлю на то, что она расплачется через две минуты. Она стерпела первые двадцать шесть женщин, но на этот раз Алина переехала в его пентхаус».

Моё дыхание оставалось ровным, ритм не сбивался. Я нанесла последний чёткий мазок, соскребла мастихином излишки краски с холста и отложила кисть.

Виктор направился прямо к моему мольберту. На нём был сшитый на заказ тёмно-серый костюм, стоивший как три месяца аренды этой студии, его волосы были безупречно зачёсаны, а челюсть сжата с невыносимым высокомерием.

«Каролина», – сказал он. Он не спросил, как проходит моё утро, и не упомянул о тех четырёх неделях подряд, когда он возвращался домой на рассвете.

«Виктор, – ровно ответила я, снимая испачканный краской холщовый фартук и вешая его на спинку стула. – Чем могу помочь?»

«Алина хочет картину», – сказал он, притягивая её ближе. Ей было всего двадцать два, она утопала в одном из безразмерных кашемировых свитеров Виктора и смотрела на меня широко раскрытыми, обманчиво невинными глазами.

«Не сегодня. У меня всё расписано до конца ноября».

«Отмени их, – приказал Виктор. Его голос был ровным, но пропитанным презрением – та самая властность, с которой он требовал от меня абсолютного повиновения на протяжении десяти лет брака. – Нарисуй её. Сейчас же».

«Я с клиентом».

Виктор достал из кармана тяжёлый золотой зажим для денег, небрежно отсчитал несколько хрустящих купюр по десять тысяч рублей и бросил их на колени моему клиенту.

«Убирайся, – сказал он клиенту. – Приходи на следующей неделе».

Клиент посмотрел на деньги, затем на недружелюбные лица, загораживающие дверь, поспешно сполз со стула, схватил пальто и сбежал.

Майя покраснела и шагнула вперёд. «Виктор, это переходит все границы...»

«Майя, иди на обеденный перерыв», – мягко вмешалась я.

Она помедлила, бросила на Виктора злобный взгляд, схватила сумку, хлопнула дверью и вышла под моросящий дождь района Заречье.

Без спроса Алина запрыгнула прямо на мой отрегулированный по высоте кожаный стул для рисования. Она болтала голыми ногами и осматривала кирпичные стены, увешанные моими набросками, этюдами и наградами с международных выставок.

«Виктор, здесь так темно, – надула губки Алина. – Нам нужно покрасить эти стены из красного кирпича в белый цвет и повесить несколько розовых неоновых вывесок. Мои соцсети выглядели бы гораздо лучше».

Виктор одарил её нежной улыбкой. Эта улыбка когда-то принадлежала только мне – так он смотрел на меня, когда нам было по двадцать, и мы сидели на полу нашей первой пустой квартиры, деля еду навынос за две тысячи рублей.

«Всё, что захочешь, милая», – с обожанием произнёс Виктор.

«Что она хочет нарисовать?» – спросила я.

Виктор моргнул. «Портрет в полный рост. Подписанный её именем. Для выставки начинающих художников в галерее квартала Живописцев в следующем месяце».

«В каком стиле?»

Алина подалась вперёд с приторной улыбкой. «В таком стиле современного искусства, который просто кричит о дороговизне. О, и напиши поперёк красивым шрифтом: "Девочка Виктора"».

В комнате воцарилась мёртвая тишина. Его дружки вытянули шеи в ожидании, что я закричу, швырну палитру или разрыдаюсь.

Я подошла прямо к шкафу с материалами, натянула свежий кусок льна на подрамник и выдавила титановые белила, ультрамарин и охру в ячейки палитры.

«Иди садись сюда», – сказала я Алине.

Она развалилась на подиуме для позирования, оттянула воротник кашемирового свитера, чтобы обнажить одно плечо, и приняла позу, которую явно считала соблазнительной. Я набросала контуры угольной палочкой, моя рука была тверда как скала – ни единого дрожания. Десять лет профессиональной живописи впечатали непоколебимую точность в мою мышечную память.

Я взяла круглую кисть номер два, набрала краску и коснулась холста.

Мазок за мазком, цвет нарастал и смешивался на льну. Алина трижды поправляла помаду, глядя в зеркало, и нетерпеливо ёрзала, меняя позы, в то время как Виктор прислонился к окну, наблюдая за мной с нечитаемым, оценивающим взглядом.

Сорок минут спустя портрет был готов.

Я отступила на шаг и изучила его. Изящная работа кистью, чёткие слои света и тени, линия ключицы Алины передана как нельзя лучше, складки кашемира несут в себе атмосферу томной роскоши. Отправленная на выставку начинающих художников в квартал Живописцев, эта картина имела реальные шансы получить приз.

«Готово», – сказала я.

Алина спрыгнула с подиума и наклонилась, чтобы посмотреть, уголки её губ поползли вверх, она была явно довольна.

Затем её взгляд скользнул мимо холста на стену из красного кирпича рядом с ним.

Стена была густо увешана моими наградами и сертификатами с выставок – отбор на Биеннале Уитни, премия начинающему художнику от Центра современного искусства «Авангард, – приглашение на групповую выставку в квартале Живописцев, рекорды весенних торгов аукционного дома – Наследие». Целая стена, каждый дюйм которой был резюме, которое я писала мазок за мазком с двадцати до тридцати лет.

Улыбка медленно сползла с лица Алины.

Она склонила голову и изучала сертификаты один за другим, плотно сжав губы. Её глаза надолго задерживались на наградах – от сертификата Уитни в бронзовой рамке до рекорда аукциона «Наследие», она внимательно прочитала каждый из них.

«Это всё твоё?» – она обернулась, её голос ничего не выдавал.

«Да», – сказала я.

«Ты участвовала в Биеннале Уитни?» – она подняла на меня глаза, и впервые в этих широких, невинных глазах промелькнуло что-то настоящее – не кокетство, не сладость. Зависть.

«Да». Во мне шевельнулось слабое покалывание тревоги. Почему она вдруг так зациклилась на мне?

Алина помолчала несколько секунд.

Затем она протянула руку, взяла мою круглую кисть номер два, лежавшую рядом с палитрой, вытерла щетину о свой фартук и подошла к холсту.

Она взяла мастихин и соскребла слова, которыми я подписалась в правом нижнем углу – Каролина Волкова.

На том же самом месте, мазок за мазком, она написала своё собственное имя – Алина Смирнова.

«Что, по-твоему, ты делаешь?» – мой голос впервые дрогнул.

«Это ведь мой портрет, не так ли? – Алина склонила голову, глядя на меня, само воплощение самоуверенности. – Так что, конечно же, он носит моё имя. Верно?»

«Его нарисовала я».

«Но лицо-то моё, – сказала она, хлопая своими большими невинными глазами, её тон был приторным. – Выставка начинающих художников принимает мою работу, так что, конечно, на ней будет моё имя».

Я почувствовала, как что-то взорвалось у меня в груди.

Десять лет. Я терпела десять лет. Двадцать шесть женщин – я стерпела их. Его ночи вне дома – я стерпела их. Привод любовницы в мою студию – стерпела. Швыряние денег в моих клиентов и изгнание моей ученицы – стерпела всё это.

Но на этот раз то, что она собиралась украсть, было не деньгами, не студией, не домом.

Она собиралась украсть мою картину.

Моё имя. То, что я создавала мазок за мазком. Единственное в этом мире, что принадлежало мне и только мне.

«Верни имя обратно». Я услышала, как дрожит мой собственный голос.

Алина повернулась к Виктору и надула губки. «Виктор... она со мной груба».

Виктор подошёл от окна, посмотрел на соскобленное и переписанное имя на холсте и нахмурился.

«Каролина, – сказал он с тем снисходительным нетерпением, которое я знала слишком хорошо, – это всего лишь подпись. Ты написала так много картин – какой вред в том, чтобы позволить Алине забрать эту? Она только начинает. Ей нужен этот шанс. Считай, что ты ей помогаешь».

Я резко повернула голову и уставилась на него.

«Помогаю ей?» Мой голос дрожал – не от страха, а от того, что внутри меня что-то оборвалось.

«Из-за чего ты устраиваешь сцену?» – лицо Виктора потемнело.

«Сцену? – Я сделала шаг вперёд, мой голос наконец-то вырвался из-под контроля. – Я мирилась с тем, что ты привёл её сюда, прогнал моих клиентов, заставил меня рисовать её! Но теперь ты позволяешь ей украсть мою картину? Украсть моё имя как художницы?»

«Украсть? – голос Виктора тоже повысился. – Она мать моего ребёнка! Что для тебя одна картина? Ты живёшь в моём доме, водишь мою машину, тратишь мои деньги – разве нарисовать для неё один маленький портрет – это не меньшее, чем ты обязана?»

«Твоём доме? – Я рассмеялась, и этот смех был полон слёз – я даже не осознавала, что плачу. – Виктор, я арендовала эту студию, когда мне было двадцать, на деньги от продажи моей первой картины. В то время ты носил кофе в фирме своего отца. Ни одна награда на этой стене не была выиграна Виктором Волковым. Я трачу твои деньги? Ты был без гроша, когда я вышла за тебя замуж! Мои картины – единственное в этой семье, что когда-либо приносило деньги!»

Юрий и двое других переглянулись, ошеломлённые разворачивающейся перед ними сценой.

Алина стояла рядом с холстом, её лицо то краснело, то бледнело.

«Ты... ты сумасшедшая! – взвизгнула она. – Это всего лишь одна паршивая картина! Виктор, посмотри на неё!»

«Заткнись! – я набросилась на неё так громко, что сама испугалась. – Ты хочешь мою картину? Ты хочешь моё имя? Ты вообще можешь прочитать эту стену наград? Ты отличишь титановые белила от ультрамарина? Ты знаешь, сколько этапов нужно пройти, чтобы довести картину от наброска до покрытия лаком? Ты даже кисть ровно держать не можешь – что даёт тебе право присваивать моё имя?!»

Алина отшатнулась на шаг под моим напором.

Лицо Виктора побагровело. Он бросился вперёд и схватил меня за запястье хваткой, подобной железным тискам.

«Хватит! – процедил он сквозь зубы. – Что с тобой не так? Устраиваешь из себя посмешище на публике!»

Я посмотрела на руку, сжимавшую меня. Эта рука, когда мне было двадцать, нежно держала мою на полу нашей первой квартиры и говорила: «Однажды я позабочусь о тебе».

Теперь эта рука держала меня так, словно я была врагом.

Медленно, палец за пальцем, я оторвала его руку от себя.

«Виктор, – сказала я, и мой голос внезапно стал спокойным – не тем спокойствием, подавляющим гнев, как раньше, а спокойствием, в котором ничего не осталось, – я хочу развода».

Виктор замер.

«Мой адвокат доставит документы на развод в твой офис в понедельник». Я подошла к шкафу с материалами, сняла только что законченный холст с подрамника, свернула его в рулон, завернула в крафт-бумагу и прижала к груди.

Затем я подошла к Алине и сунула бумажный рулон ей в руки.

«Оставь картину себе, – сказала я. – Но имя моё. Если ты посмеешь поставить свою подпись на моей работе и отправить её на какую-либо выставку, я найду способ навсегда покончить с твоим именем в мире искусства».

Алина вцепилась в рулон, слишком напуганная, чтобы вымолвить хоть слово.

Я развязала свой рабочий фартук и аккуратно повесила его на настенный крючок – всё ещё испачканный охрой и титановыми белилами, цветами моих десяти лет.

Я взяла свою кожаную сумку через плечо и направилась прямо к двери.

Виктор что-то крикнул мне вслед. Я не обернулась.

Я толкнула дверь и вышла под ледяной дождь района Заречье. Я спустилась по бетонным ступенькам, направляясь к старой серебристой Хонде Цивик, припаркованной у обочины.

Не успела я выудить ключи из кармана, как из-за угла выскочили двое головорезов в тёмных куртках, один из которых размахивал тяжёлым стальным ломом.

Два жестоких удара. Моё лобовое стекло мгновенно разлетелось густой паутиной. Другой мужчина начисто сбил боковое зеркало с его пластикового корпуса ударом ноги.

«Что вы делаете?!» – закричала я, бросаясь к ним.

Виктор неспешно вышел из студии с Алиной, вцепившейся в его руку, а его друзья плелись следом, чтобы насладиться зрелищем.

«Эта машина была куплена на деньги с совместного счёта, – сухо сказал Виктор, стряхивая потухший окурок сигареты на мой капот. – Раз уж ты настаиваешь на разводе, не рассчитывай прикоснуться к моим активам. Отдавай ключи».

Юрий сорвал кожаную сумку с моего плеча, расстегнул её, выудил ключи от машины и швырнул сумку мне под ноги.

Алина оглядела меня с ног до головы, её взгляд остановился на чёрном дизайнерском шерстяном пальто, которое было на мне.

«Виктор, – пробормотала Алина, изящно ёжась на холодном ветру, – её пальто такое красивое. Это ведь лимитированная коллекция Барберри с прошлой зимы, да? Ты обещал купить мне точно такое же».

Виктор взглянул на моё пальто, затем устремил на меня безжалостный взгляд.

«Снимай его, Каролина», – приказал Виктор.

Пять лет назад я бы закатила истерику. Я бы накричала на него, потребовала бы ответа, как он может унижать свою жену средь бела дня на оживлённой улице, и дралась бы с ним изо всех сил.

Но сейчас всё, что осталось внутри меня, было глубоким, до самых костей, истощением.