Блестящее парфюмерное возвращение брошенной бывшей жены

- Посмотри на это.

Голос Маргариты Орловой-Бельской прорезал мёртвую тишину пентхауса в Верхнем Ист-Сайде.

Серафима едва успела толкнуть тяжёлые резные двери. Её сапоги замерли на импортном персидском ковре. Свекровь, оцепенев, сидела в центре белого кожаного дивана, преграждая ей путь. Холодный узел страха мгновенно сжался в животе Серафимы.

Маргарита подняла стопку медицинских документов и с силой швырнула их на мраморный кофейный столик.

Хрустящие белые листы разлетелись по полированной поверхности. Резкий скребущий звук резанул Серафиме по барабанным перепонкам.

- Читай, - усмехнулась Маргарита.

Серафима заставила свои отяжелевшие ноги двинуться вперёд. Она опустила взгляд. Жирные чёрные буквы на больничном бланке на секунду расплылись, а затем обрели жестокую чёткость.

Диагноз: тяжёлая форма недостаточности яичников. Бесплодие.

Её лёгкие свело. Она не могла вздохнуть. Её глаза расширились, уставившись на эти невозможные слова.

- Курица, которая не может нести яйца, - выплюнула Маргарита, её губы скривились в злобной усмешке. - Ты бесполезна. Для рода Орловых-Бельских ты не представляешь никакой ценности. Хватит занимать здесь место.

Зубы Серафимы впились в нижнюю губу. Она прикусила её так сильно, что почувствовала металлический привкус крови. Она была совершенно здорова. Этот отчёт - полная фальсификация.

У панорамного окна обернулся Юлиан.

Сшитый на заказ угольно-серый костюм идеально сидел на его широких плечах. Его резкое, красивое лицо было ледяной маской. В его глубоко посаженных глазах не было ни капли тепла. Он скользнул взглядом по её бледному лицу, глядя на неё не как на жену, с которой прожил три года, а как на неудачную инвестицию, от которой он готов избавиться.

Он подошёл и толкнул по стеклянному столу толстую папку в кожаном переплёте.

Сверху он бросил тяжёлую ручку Montblanc. Металл резко звякнул о стекло.

- Подпиши, - приказал Юлиан. Его голос не оставлял абсолютно никакого пространства для переговоров.

Серафима уставилась на жирный заголовок: «Соглашение о расторжении брака».

Невидимая рука проникла в её грудь и сжала сердце так, что казалось, оно вот-вот разорвётся. Края зрения запылали. Глаза стали горячими и влажными, но она сжала колени, отказываясь проронить перед ними хотя бы одну слезу.

Она медленно подняла голову. Она посмотрела прямо в мёртвые, безэмоциональные глаза Юлиана. Она отчаянно искала проблеск того человека, которого любила, крупицу их общей истории.

Ничего. Лишь холодная, непроницаемая стена.

- Бери деньги и убирайся, - встряла Маргарита пронзительным голосом. - Не затягивай. Ты не заслуживаешь носить титул миссис Орлова-Бельская ни секундой дольше.

Серафима сделала глубокий, прерывистый вдох. Кислород обжёг ей горло. Она подавила унижение и сокрушительное горе, позволив им свернуться в чистую, жгучую ярость.

Холодная улыбка озарила её лицо.

Она протянула руку и взяла тяжёлую ручку Montblanc.

Маргарита ухмыльнулась, думая, что победила. Глаза Юлиана оставались бесстрастными.

Серафима не стала подписывать своё имя. Вместо этого она подняла руку и со всей силы ударила ручкой по строке для подписи.

Золотое перо сломалось. Чёрные чернила яростно брызнули на безупречно белую бумагу, пачкая пункты о разводе. Она вскинула подбородок, бросив на мать и сына взгляд абсолютного неповиновения.

Густые брови Юлиана сошлись на переносице. Мышца на его острой челюсти мгновенно напряглась. Ему это не понравилось. Он ожидал слёз, мольбы или тихого подчинения. Этот бунт раздражал его.

- Три года брака без секса, - насмешливо произнесла Серафима, её голос был ровным, но полным яда. - Я уйду, Юлиан. Но я не возьму на себя вину за фальшивый отчёт о бесплодии. Я не буду хранить твои грязные секреты.

Маргарита вскочила с дивана. Её лицо приобрело уродливый багровый оттенок.

- Ах ты, сучка! - взвизгнула Маргарита. Она бросилась вперёд, высоко занеся руку, чтобы дать Серафиме пощёчину.

Сработали рефлексы Серафимы. Она выставила руку и перехватила запястье Маргариты в воздухе. Её хватка была как тиски. Она с силой оттолкнула руку пожилой женщины. В её глазах вспыхнул опасный, острый свет, которого она никогда раньше не показывала.

Юлиан двумя огромными шагами сократил расстояние между ними.

Его высокая фигура заслонила мать. Он посмотрел на Серафиму сверху вниз, его грудь вздымалась при каждом вдохе. Исходящая от него физическая угроза была удушающей.

- Знай свои границы, Серафима, - предупредил он низким, опасным рокотом.

Серафима откинула голову назад. Она не отступила ни на шаг. Она встретила его давящий взгляд в упор. Уголок её рта изогнулся в насмешливой ухмылке.

Она сделала намеренный шаг вперёд.

Она вторглась в его личное пространство. Её тёплое дыхание коснулось лацкана его сшитого на заказ костюма. Она почувствовала, как мышцы на его груди мгновенно окаменели.

- Зачем этот фальшивый отчёт, Юлиан? - прошептала она так тихо, что слышать мог только он. - Пытаешься скрыть тот факт, что у тебя не стоит? Поэтому моя постель была пуста три года?

Дыхание Юлиана сбилось.

Тёмный, опасный огонь вспыхнул в глубине его глаз. Его зрачки расширились. Его большая рука метнулась и крепко сжала её тонкую талию. Его пальцы впились в её плоть, оставляя синяки сквозь ткань платья.

Маргарита ахнула. Она застыла за спиной сына с отвисшей челюстью, совершенно шокированная внезапным, агрессивным физическим контактом между ними.

Боль обожгла талию Серафимы, но она проигнорировала её. Она наклонилась ещё на долю дюйма ближе.

- У тебя хотя бы хватит смелости исполнить свой супружеский долг? - спровоцировала она, её голос сочился вызовом.

Юлиан издал тёмный, яростный смех.

Прежде чем Серафима успела моргнуть, он наклонился и перекинул её через своё широкое плечо.

- Поставь меня на место! - взвизгнула Серафима, колотя его по твёрдой спине.

Юлиан проигнорировал её. Он развернулся на каблуках и тяжёлыми, целенаправленными шагами направился к главной спальне.

- Юлиан! Что ты делаешь?! - кричала Маргарита из гостиной, бежав за ними.

Юлиан дошёл до спальни, вошёл внутрь и захлопнул тяжёлую дубовую дверь прямо перед носом матери. Громкий стук эхом разнёсся по комнате, прервав отчаянные крики Маргариты.

Он подошёл к огромной кровати размера «кинг-сайз» и швырнул на неё Серафиму.

Её спина с силой ударилась о матрас. Пружины яростно подпрыгнули. Комната закружилась вокруг неё, вызывая головокружение и одышку.

Юлиан навис над кроватью. Он потянулся, сорвал с шеи шёлковый галстук и бросил его на пол. Он смотрел на неё сверху вниз, его грудь тяжело вздымалась. Грубое, первобытное желание покорить и уничтожить женщину, только что оскорбившую его мужественность, бушевало в его глазах.

Серафима посмотрела на его массивную, нависающую фигуру. Краткая вспышка паники пронзила её живот, но её быстро поглотило яростное, безрассудное отчаяние.

Сегодня вечером она не будет жертвой.

Она протянула руку, схватила его за воротник рубашки и потянула вниз, к себе.

Их губы столкнулись. Это был не поцелуй. Это было яростное столкновение зубов и языков. Тусклый свет спальни отбрасывал на стены длинные, хаотичные тени.

Её агрессивный жест оборвал последнюю нить контроля Юлиана.

Его разум полностью померк. Он не прикасался к ней три года, не из-за физической неспособности, а из-за холодного, расчётливого презрения. Он считал её ниже себя, простой пешкой в корпоративной игре. Но её насмешливые слова пронзили его высокомерную, непробиваемую броню, угрожая самой сути его мужественности. Воздух в комнате, казалось, похолодел на десять градусов, когда тёмная, первобытная ярость затопила его вены. Он прижал её запястья к матрасу. Его хватка была неумолимой, железные обручи сковали её хрупкие кости, пока он нависал над ней, и его тень полностью поглотила её. Он овладел её ртом с карающей, яростной силой, превращая весь свой подавленный гнев в безжалостные физические требования. Каждое движение было яростным заявлением о контроле, жестокой попыткой подавить бунт в её глазах.

Ночь сгущалась. Единственными звуками, оставшимися в просторной главной спальне, были тяжёлые, прерывистые вздохи и трение кожи о кожу. Брак, который должен был чисто закончиться на листе бумаги, теперь скатывался в тёмную, неконтролируемую бездну. Серафима лежала в ловушке под его подавляющим весом, её разум кружился в хаотичной темноте. Физическую боль затмило сокрушительное осознание. Значит, он не был импотентом. Он просто находил её слишком отталкивающей, чтобы прикасаться, и снизошёл до неё только тогда, когда его хрупкое эго оказалось под угрозой. Унижение жгло сильнее, чем физический контакт, выжигая в её душе вечное клеймо ненависти.