Сбежавшая жена: Побег из его золотой клетки

Элеонора Карлайл умирала.

Старая женщина, глава семьи, полулежала на подушках цвета слоновой кости в главной спальне поместья Карлайлов. Её кожа, тонкая, как пергамент, обтягивала хрупкие кости. Дыхание было поверхностным, с дребезжащими хрипами. За окном сады, за которыми она ухаживала шестьдесят лет, спали под серым зимним небом.

У её постели на коленях стояли двое: её внук, Дамиан, и его жена Ава.

«Дамиан, – прошептала Элеонора, её голос был лишь блёклым эхом былой силы. – Пообещай мне. Наследника».

Челюсти Дамиана сжались. Он бросил взгляд на Аву, затем снова посмотрел на бабушку.

«Даю тебе слово».

Дрожащая рука Элеоноры нашла руку Авы. Её хватка, на удивление сильная даже на пороге смерти, сомкнулась на пальцах молодой женщины, словно кандалы.

«Ты... теперь ты Карлайл, дитя моё. Пообещай, что подаришь этой семье будущее».

У Авы перехватило горло. Она выдавила из себя слова, и каждое камнем падало на сердце.

«Я обещаю, бабушка».

Старуха улыбнулась, её взгляд стал отстранённым.

«Хорошо. Это... хорошо».

Это были её последние слова.

Три дня спустя. Собор Святого Патрика.

Слова Элеоноры Карлайл отдавались эхом в голове Авы, каждое слово добавляло веса плите, давившей на грудь. Хватка старухи, на удивление сильная даже в предсмертный час, казалось, отпечаталась на её запястье. Призрачное давление.

Ава стояла у холодной готической колонны, в воздухе густо пахло лилиями и старым камнем. Дыхание застряло в горле. Казалось, она с трудом втягивает кислород в лёгкие, будто огромное, гулкое пространство собора превратилось в вакуум.

У алтаря монотонно звучал голос священника – успокаивающий бальзам из латыни и английского, который ничуть не усмирял бешеное биение её сердца. Она подняла взгляд, ища мужа в море скорбящих, одетых в чёрное.

Он стоял в первом ряду – идеальное изваяние скорби, со сжатыми челюстями и устремлённым вперёд взглядом. Он был так далеко.

Три года брака, а он по-прежнему оставался для неё чужим человеком. Пропасть между их реальностью и предсмертным наказом Элеоноры была не чем иным, как жестокой шуткой.

Горькая, безрадостная усмешка тронула губы Авы.

Последние аккорды органа заставили пол содрогнуться, знаменуя конец службы. Звук умер, оставив после себя тяжёлую тишину. Когда носильщики подняли полированный гроб Элеоноры из красного дерева, Ава почувствовала, как оборвалась последняя тонкая нить, связывавшая её с этой семьёй.

Скорбящие зашевелились, медленная, шуршащая река элиты Нью-Йорка потекла к парадным дверям. Ава двинулась было за основной группой семьи – небольшим, сплочённым узлом власти и старых денег.

Но мать Дамиана, Вика, едва заметно сместилась, и её спина в чёрном шерстяном платье превратилась в непреодолимую стену, преграждая Аве путь. Это было сделано намеренно, чтобы отгородить её.

Ава была вынуждена замедлить шаг, отстав от внутреннего круга. Она стала островом в этом потоке. По ней скользили взгляды – пренебрежительные и любопытные. Вслед неслись колкие, неразборчивые шёпотки.

Кто она вообще такая? Та сирота, на которой настояла Элеонора.

Женщина в элегантном деловом костюме чёрного цвета наклонилась к своей спутнице.

«Какая трагедия. Но, по крайней мере, у Дамиана есть Изабель. Она была рядом с ним всё это время».

Её спутница кивнула.

«Семья Стерлинг и Карлайл. Они всегда были идеальной парой. Жаль, что Элеонора так и не смирилась с этим».

«Что ж, – с понимающей улыбкой произнесла первая женщина, – старушки больше нет. Такие дела обычно сами собой устраиваются».

Ни одна из них не посмотрела на Аву. Ни одна не упомянула Аву Карлайл. Настоящую. Ту, что стояла прямо здесь.

Мужчина, какой-то дальний кузен, которого она никогда не встречала, прошёл мимо, грубо толкнув её в плечо. Он не извинился. Лишь бросил на неё раздражённый взгляд.

«Прошу прощения. Вы мешаете».

Мешаете важным гостям семьи Карлайл.

Она оступилась, каблук зацепился за край ступеньки. Твёрдая рука поддержала её, не дав упасть.

«Ава Карлайл».

Это был Артур, давний дворецкий семьи, его лицо было маской профессионального сочувствия. Он вложил ей в руку сложенный, накрахмаленный белый носовой. Это был первый добрый жест, который она увидела за весь день.

«Спасибо, Артур Дженнингс», – сказала она едва слышным шёпотом.

На платке в её ладони был вышит фамильный Карлайлов. Лев на задних лапах. Символ власти и наследия. Он ощущался как клеймо. Как утешительный приз. С внезапной, леденящей ясностью она поняла, что не хочет их жалости. Не хочет их милостыни.

В нескольких шагах от неё младшая сестра Дамиана, Серена, сбежала по ступенькам и взяла под руку Изабель. Они обменялись улыбками – искренними, тёплыми, которые выглядели так естественно, так правильно.

Взгляд Серены метнулся к Аве. Улыбка исчезла. Её губы скривились в презрительной усмешке, и она закатила глаза, прежде чем полностью отвернуться, увлекая за собой Изабель. Явное, жестокое пренебрежение.

Ава стояла на нижней ступеньке, глядя на них снизу вверх. Дамиан. Изабель. Вика. Серена. Идеальная, неприступная крепость из богатства и власти. А она – снаружи.

На мгновение она позволила себе вспомнить.

Тот серебристый «Мартин» был подарком, купленным через несколько недель после свадьбы. Тогда она была слишком наивна и думала, что это начало чего-то прекрасного – символ его заботы. Обещание.

Но после первого года Дамиан редко бывал дома. А когда приезжал, уходил в свою комнату. Он ни разу к ней не прикоснулся. Ни единого раза за три года.

Его лицо было повсюду – на обложках финансовых журналов, в новостях из мира шоу-бизнеса, и он всегда стоял слишком близко к Изабель. СМИ называли их «золотой парой Манхэттена».

Однажды она застала его в кабинете, пытаясь удержать от встреч с Изабель.

Его взгляд был холодным, пустым.

«Изабель – мой помощник. И всё. Не придумывай лишнего».

В тот момент что-то внутри неё рухнуло. Она начала тайно ходить к психологу, и её панические атаки поутихли. Депрессия медленно рассеялась, как туман над рекой.

На смену ей пришла ясность.

Он её не любил. Никогда не любил. Этот брак был затеей Элеоноры. Дамиан согласился, потому что отказать бабушке было невозможно. Но его сердце никогда не принадлежало этому союзу.

Карлайлы так и не приняли её. Сирота без семьи, без состояния, без имени. Она была ниже их.

Она столько раз хотела уйти. Но здоровье Элеоноры ухудшалось последние два года. Врачи говорили, что любой стресс может её убить. Поэтому Ава оставалась. Страдала молча. Играла роль преданной жены.

Но Элеоноры больше нет.

Она была лишь куклой, которую выбрала Элеонора, и теперь, когда главы семьи не стало, в этой кукле больше не было нужды.

Она сделала глубокий вдох.

Её взгляд больше не был растерянным или ищущим, а стал острым. Сосредоточенным.

Изабель обернулась, её идеальная улыбка снова расцвела. Она нарочито крепче сжала руку Дамиана и подошла к Аве, на её лице было написано презрение и жалость.

«Ава, дорогая, – сказала она, и её голос сочился фальшивой заботой, – ты выглядишь немного потерянной. Тебя подвезти? Я могу попросить машину своего помощника отвезти тебя в поместье».

Машину моего помощника. Не нашу машину. Не машину Дамиана.

Ава посмотрела прямо в торжествующие, вызывающие глаза Изабель. Она не дрогнула.

«Нет, спасибо, – сказала она. Её голос был тихим, но он прорезал воздух с чистым, острым звоном разбитого стекла. – Мне не нужна ничья машина».

Улыбка на лице Изабель застыла.

Дамиан, до этого смотревший куда-то вдаль, повернул голову. Его брови сошлись на переносице. Впервые за это утро его глубокие, свинцово-серые глаза по-настоящему остановились на Аве.

Обычно такой взгляд заставил бы её съёжиться. Она бы опустила глаза, пробормотала извинения и отступила.

Она выдержала его взгляд, выпрямив спину и подняв подбородок. Она ничего ему не показала. Никакого страха. Лишь пустая неподвижность.

Затем она повернулась к ним всем спиной.

Она пошла прочь, твёрдыми, ровными шагами, в противоположном направлении от вереницы ожидавших её чёрных автомобилей. Она уходила от имени Карлайл, от удушающего поместья, от последних трёх лет своей жизни.

«Остановите её», – голос Дамиана прозвучал как низкий рык. Его челюсти сжались – знакомый признак его недовольства.

Двое его телохранителей в чёрных костюмах мгновенно среагировали, материализовавшись перед Авой и преградив ей путь на улицу.

«Мэм, – сказал первый вежливым, но непреклонным тоном. – Дамиан Карлайл настаивает, чтобы вы сели в машину».

Ава оглянулась на Дамиана. Затем посмотрела на вереницу ожидавших машин. Её взгляд скользнул к серебристому «Мартину».

Она подумала о слезах, которые пролила из-за этой машины. О надежде, которую она олицетворяла.

Сухой, надтреснутый смешок сорвался с губ Авы. Она полезла в сумочку, её пальцы сомкнулись на брелоке.

Она швырнула ключи на тротуар. Они с тихим стуком упали у начищенных ботинок телохранителя.

Она обошла ошеломлённых мужчин, подошла к краю тротуара и подняла руку. Старое, помятое жёлтое такси с визгом затормозило перед ней. Она распахнула дверцу и скользнула внутрь, отгородившись от мира «Линкольнов» и личных водителей.

Со ступеней Дамиан смотрел, его рука сжалась в кулак. Он видел, как такси влилось в хаотичный поток манхэттенского трафика, жёлтая вспышка, поглощённая городом. На долю секунды на его лице промелькнуло что-то помимо гнева. Это было похоже на панику.