Трое Альф на Одну

«Мне очень жаль, госпожа Голубева... но ваш сын не выжил».

Слова хирурга всё ещё отдавались эхом в моей голове, пока я гнала всё быстрее, сжимая руль так крепко, что кожа впивалась в ладони. Я всё ещё видела его лицо – печаль в глазах, его тихий голос, словно даже он не мог подобрать нужных слов, чтобы смягчить удар.

Но нет мягкого способа сообщить матери, что её ребёнка больше нет.

Ему было восемь месяцев.

Восемь месяцев борьбы.

Восемь месяцев надежды.

Мой маленький мальчик.

Мой маленький боец, который пришёл в этот мир со слабыми лёгкими и крошечными ручками, но стук его сердечка навсегда завладел моим, когда я впервые взяла его на руки. Он болел с первого дня. Одна инфекция за другой. Бесконечные посещения больниц. Лекарства. Бессонные ночи. Я буквально разрывалась между работой и отделением реанимации новорождённых.

И вот прошлая ночь стала худшей. У него снова начались проблемы с дыханием, и уровень кислорода опасно упал. Я в пижаме помчалась с ним в больницу, прижимая его горячее тельце к своему и шепча, что всё будет хорошо.

Но ничего не наладилось.

Врачи сказали, что ему нужна срочная операция. Я всю ночь просидела одна в больничном коридоре, отчаянно молясь. Умоляя. Цепляясь за надежду, словно только она спасала меня от того, чтобы я окончательно не сломалась.

Я позвонила Ивану, своему мужу, и рассказала, что происходит. Я сообщила, что всё серьёзно, что на этот раз всё по-другому. Дала понять, что мне страшно.

Я нуждалась в нём. Он был нужен нашему сыну.

Но он не пришёл. Он не ответил во второй раз. И в третий.

Через несколько часов он всё же взял трубку и что же ответил?

«Я занят. Разберись с этим и проследи, чтобы с ним ничего не случилось».

Но с ним действительно кое-что случилось.

И вот я здесь, одетая в чёрное. Не только потому, что похоронила сына этим утром, но и потому, что что-то внутри меня умерло вместе с ним.

Мне следовало остаться дома. Мне следовало лежать в постели или свернуться калачиком где-нибудь, прижимая к себе последний комбинезон, который он носил, и рыдать до тех пор, пока дыхание не перехватит. Но на такой покой я не имела права. Не в этой жизни. Не тогда, когда мне нужно было управлять компанией и сохранять безупречную репутацию.

Поэтому я пришла.

Потому что сегодня был не просто день, когда я похоронила собственного ребёнка. Сегодня был ещё и день, когда, по словам Ивана, нас должны были навестить некие «важные» инвесторы – его друзья, люди, с которыми он вёл переговоры на протяжении нескольких лет, пытаясь убедить их вложиться в компанию. Он сказал, что моё присутствие крайне важно. Что мы не можем позволить себе всё испортить.

И даже горе не стало достаточно уважительным оправданием.

Наша компания располагалась на самой окраине Княжбора – города, где люди жили бок о бок со стаями, сохраняя по большей части шаткое перемирие. Это место, где доминирование буквально витало в воздухе, а иерархия значила больше, чем законы. Это чувствовалось в том, как двигались люди. В едва заметных кивках, которыми мы обменивались. В негласных правилах, которые отделяли людей от волков.

Машина медленно остановилась у здания перед нашей компанией – той, которую мы построили вместе, хотя только один из нас действительно поддерживал её существование. Я управляла ею каждый день, пока он делал всё, что ему вздумается.

Я глубоко вздохнула, вытерла уголки глаз и вышла. Жизнь в городе не остановилась из-за моей боли. Солнце по-прежнему вставало из-за горизонта. На улице по-прежнему было шумно: люди и оборотни перемешались в общем потоке, занимаясь своими делами. Пара волков в человеческом обличье пронеслась мимо на мотоциклах, оставляя за собой шлейф запахов – резких, диких, узнаваемых с первого вдоха.

А я? Я притворялась, что живу.

Я вошла через главный вход, чувствуя на себе взгляды. Внутри разговоры обрывались на полуслове, когда люди замечали меня. Рука секретаря застыла над клавиатурой. Её глаза затуманились, губы приоткрылись, словно она хотела выразить соболезнования, но не знала, позволено ли ей. Никто не произнёс ни слова. Возможно, из-за страха. Возможно, из уважения. Возможно, потому что никто не знает, что сказать женщине, которая только что похоронила своего ребёнка, но всё равно пришла на работу.

Они все слышали. В Княжборе новости распространялись молниеносно. Вероятно, слухи уже поползли: Рада Голубева – генеральный директор, человек, избранница высокопоставленного волка – потеряла своего малыша и всё равно пришла на работу всего через несколько часов после похорон.

Мне было всё равно.

Громко стуча каблуками по кафельному полу, я направлялась к лифтам. Горе осело в груди тяжёлым камнем, давило на рёбра, но я упрямо держала подбородок высоко, выпрямив спину. Никто не увидит мою слабость.

Никогда! Не сейчас.

Мне следовало немедленно отправиться в зал заседаний. Я знала, что они ждут. Я знала, что они все, вероятно, шепчутся за закрытыми дверями, пытаясь предугадать, в каком состоянии сегодня будет Рада.

Но вместо этого я повернула в сторону крыла для руководства, потому что мне нужно было увидеть Ивана, хотя бы на мгновение.

Я и сама не знала зачем. Может, я искала что-то в его лице. Какой-то знак, что ему не всё равно. Хоть какой-то проблеск вины. А может, я просто хотела услышать от него хоть что-то, любое слово, которое доказало бы, что я не одна тону во всём этом. Что-то, что придало бы мне смелости предстать перед советом директоров, несмотря на печаль, сковавшую всё моё естество.