Сожженная им, возрожденная звездой

Первым был запах. Едкий, химический, душащий. Он впился в горло раньше, чем она успела вдохнуть. Запах её собственной, сгорающей дотла жизни.

Эвелина закашлялась, лёгкие обожгло кислородом. Пластиковая маска впивалась в лицо, резиновый уплотнитель давил на скулы. Она распахнула глаза, но мир расплывался мутным пятном из мигающих красных огней и стерильного металлического потолка машины скорой помощи.

«Мэм? Вы меня слышите?»

Голос прозвучал громко, слишком близко. В поле зрения возникло лицо молодого фельдшера с бисеринками пота на лбу. Он светил ей в глаза фонариком, и луч казался раскалённой иглой, пронзающей мозг.

«Мэм, дышите глубже. Вы наглотались дыма. Мы везём вас в Маунт-Синай».

Эвелина попыталась что-то сказать, задать вопрос, который разрывал ей грудь, но из ободранного горла вырвался лишь сухой, надсадный кашель с привкусом пепла.

«Имя? – спросил фельдшер, занеся ручку над планшетом. – Нам нужно имя и контакт для экстренной связи».

Дрожащая рука поднялась с трудом. Кожа под резким светом казалась серой, перепачканной сажей. Она указала на каталку рядом, где лежал её телефон. По всем законам логики он должен был расплавиться, исчезнуть, как и всё в их пентхаусе. Но он был здесь – экран покрыт паутиной трещин, но всё ещё светился слабым, насмешливым светом.

Фельдшер взял его. «Это ваш муж? Владислав?»

Эвелина коротко кивнула. Движение отозвалось острой болью в шее.

Он нажал на вызов. Эвелина, не отрываясь, смотрела на его лицо, отсчитывая секунды в такт собственному рваному пульсу. Раз. Два. Три.

Фельдшер хмуро отвёл телефон от уха: «Голосовая почта».

Он попробовал ещё раз. «Служба спасения беспокоит, мы звоним по поводу Эвелины Большаковой, – настойчиво надиктовал он в трубку. – Пожалуйста, перезвоните немедленно».

Эвелина закрыла глаза. Она знала, что он не ответит. Владислав никогда не брал трубку с незнакомых номеров и почти не слушал голосовые, если только их не помечал его ассистент.

«Гляньте на монитор», – крикнул водитель спереди.

Эвелина повернула голову. На стене был закреплён небольшой экран, транслирующий местные новости. Внизу бегущей строкой алела надпись: СРОЧНАЯ НОВОСТЬ: ПОЖАР В ПЕНТХАУСЕ БАШНИ «ВЭНС».

Камера показала столбы дыма, вырывающиеся с крыши здания – её дома, её тюрьмы, – а в следующую секунду картинка сменилась на прямой эфир с Голливудского бульвара.

Сердце Эвелины замерло. Кардиомонитор запищал – пронзительный, тревожный сигнал заставил фельдшера обеспокоенно на неё взглянуть.

На экране, за тысячи миль отсюда, в Лос-Анджелесе, стоял Владислав.

Он не паниковал. Не проверял телефон. Он прикрывал от папарацци женщину, крепко обхватив её за плечи, и его лицо исказилось в зверином оскале, обращённом к фотографу, подошедшему слишком близко.

Снежана Поплавская.

Она выглядела хрупкой и напуганной, её огромные глаза были полны слёз. Она цеплялась за лацканы его пиджака, а заголовок внизу экрана гласил: «Владислав Большаков утешает Снежану Поплавскую после панической атаки на премьере».

Эвелина уставилась на его руку. Та самая большая, сильная рука, что держала её во время свадебной клятвы, та, что размашисто подписала их брачный контракт, теперь нежно гладила волосы Снежаны, прижимая её к своей груди, укрывая от вспышек фотокамер.

Он защищал её от света.

Пока его жена горела в его доме.

Горячая слеза скатилась из уголка глаза, прочертив чистую дорожку на покрытой копотью щеке.

«Ей нужно успокоительное, срочно! – крикнул фельдшер. – Пульс сто восемьдесят, у неё шок!»

Эвелина почувствовала укол в здоровую руку. Холодная волна седативного потекла по венам, замораживая огонь в лёгких. И когда тьма начала подкрадываться к краям сознания, образ Владислава, обнимающего Снежану, отпечатался на внутренней стороне её век.

«Три года, – пронеслись слова в звенящей пустоте. – Я подарила тебе три года молчания. Была идеальной, невидимой женой. А ты... ты просто оставил меня гореть».

Когда Эвелина очнулась вновь, оглушающая тишина сменила вой сирен.

Она лежала в отдельной палате. Стены тошнотворного бежевого цвета. За окном в серой дымке рассвета тонул нью-йоркский горизонт. Она была одна.

Ни цветов. Ни мужа, мечущегося у кровати. Лишь мерное тиканье капельницы.

В палату вошла медсестра, что-то отмечая в карте. Увидев, что Эвелина открыла глаза, она замерла. В её взгляде промелькнула жалость – та самая, особая, снисходительная, которую приберегают для женщин, чьи мужья унижают их на глазах у всего мира.

«Миссис Большакова, – мягко начала она. – Вы очнулись. Мы обработали ожоги на шее, руке и ноге. Вторая степень, но если будете осторожны, шрамов почти не останется».

«Мой муж?» – голос Эвелины был едва слышным шёпотом, похожим на скрежет наждачки по бетону.

Медсестра замялась. Она бросила взгляд на выключенный телевизор на стене, потом снова на Эвелину. «Мы... нам пока не удалось связаться с ним напрямую. Похоже, он всё ещё разбирается с прессой в Лос-Анджелесе. В новостях говорили...» – Она осеклась, не решаясь закончить.

В новостях говорили, что он с ней.

Эвелина посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна. Спутанные, грязные волосы. Повязка на шее. Она выглядела как призрак. Или как труп, который забыл умереть.

«Понятно», – произнесла она.

Медсестра машинально поправила на ней одеяло: «Вам нужен покой. Врач сказал, что вы должны оставаться под наблюдением как минимум сутки».

Эвелина посмотрела на катетер в своей руке. Поводок. Привязь. Как и кольцо на пальце.

«Нет», – сказала она.

И резким движением сорвала пластырь, крепивший иглу.

«Миссис Большакова! Что вы делаете?!» – медсестра бросилась к ней, испуганно всплеснув руками.

Эвелина выдернула иглу. Капля ярко-красной крови скатилась по коже. Она не почувствовала боли. Она вообще больше ничего не чувствовала. Огонь выжег нервные окончания её сердца.

«Я выписываюсь», – заявила Эвелина, спуская ноги с кровати. Больничная сорочка была тонкой, и пол обжёг ступни ледяным холодом.

«Вы не можете! – запротестовала медсестра. – У вас отравление угарным газом! Вам нужно...»

«Мне много чего нужно, – прервала её Эвелина, поднимаясь на ноги. Комната на миг качнулась, но тут же обрела устойчивость. – Но ничего из этого списка в этой больнице нет».

Она подошла к маленькому шкафчику, где лежали её вещи – то немногое, что было при ней. Прокопчённая одежда и треснувший телефон. Она безразлично натянула жёсткие от дыма джинсы и футболку с прожжённой дырой у воротника.

Взяв телефон, она увидела вспыхнувшее на экране уведомление.

«Daily Mail: "Мой ангел-хранитель, – говорит Снежана Поплавская о Владиславе Большакове. – Он единственный, кто может усмирить мои бури"».

Эвелина рассмеялась. Сухо, отрывисто.

Она открыла на телефоне защищённое приложение, спрятанное глубоко в папке под названием «Рецепты». Вход – по отпечатку пальца и двадцатизначному паролю.

Экран загрузился. Банк Каймановых островов.

Владелец счёта: Архитектор.

Баланс: 24 500 000,00 рублей.

Эвелина смотрела на цифры. Три года она позволяла семье Воронцовых обращаться с ней как с нищенкой, охотницей за деньгами, которая должна быть благодарна за крошки с их стола. Позволяла Владиславу оплачивать её одежду и еду, выставляя это как неоплатный долг.

Но Эвелина была Архитектором. Самым востребованным голливудским сценаристом-призраком. Женщиной, написавшей три оскароносных сценария под псевдонимом, потому что семья Воронцовых не позволяла своим жёнам «работать».

Она заблокировала телефон.

«Миссис Большакова, пожалуйста, позвольте я вызову вашего водителя, – умоляла медсестра, следуя за ней по коридору. – Или ассистента господина Большакова?»

Эвелина остановилась у лифта. Она повернулась к женщине, и её взгляд был сухим и твёрдым, как камень.

«Никому не звоните, – произнесла она. – Эвелина Большакова погибла в том пожаре».

Она вышла из дверей больницы в пронизывающий утренний холод. Она не стала искать чёрный седан, который обычно возил её, словно тюремный фургон.

Она просто подняла руку, и у тротуара остановилось жёлтое такси.

Водитель, дородный мужчина с добрым лицом, с тревогой посмотрел на неё в зеркало заднего вида. Должно быть, вид у неё был безумный: вся в саже, пахнущая дымом, с кровоточащей рукой.

«Куда едем, леди?»

Эвелина посмотрела на бриллиантовое кольцо на левой руке. Пять карат. Безупречной чистоты. Холодное, как лёд. Она дважды нажала боковую кнопку телефона, открывая электронный кошелёк. Он всё ещё работал.

«Мидтаун, – сказала она, и в её голосе, до этого хриплом, появилась ледяная сталь. – В юридическую фирму "Стерлинг и Хейл"».