Небо надо мной

В мае 1977 года мне исполнилось двадцать два, и я была некрасивой, замкнутой, асексуальной и безнадёжно девственной.

Последнее, наверно, вытекало из трёх первых, но с логикой у меня всегда были нелады. В своих мечтаньях я могла сколько угодно воображать себя загадочной красавицей, сильной и волевой, повергающей к своим великолепным стройным ногам всех встречных и поперечных, но, как любила повторять бабуля Конвей, застав меня отрешённо уставившейся в пространство: «Не перестанешь витать в облаках, Рут, вырастешь такой же никчемной, как твоя маменька!»

Мама вовсе не была никчемной, но, как и я, доказать это бабуле Конвей не могла. Она и папа вместе попали в автокатастрофу, когда мне было всего четыре года, оставив меня на попечение бабули. Мне повезло, что меня не отправили в сиротский приют. Это тоже любила повторять бабуля Конвей.

Ещё она постоянно твердила о том, что Господь по милости своей не дал мне привлекательности, чтобы не ввергать в искушение. Кто именно должен был ввергнуться в искушение – я или окружающие, бабуля не уточняла, а я не спрашивала. Но, глядя на себя в зеркало, я думала, что она права. Рост мой не достигал и пяти футов, волосы, хоть и густые, были какого-то неопределённого блёкло-русого цвета, рот чересчур велик, светлые, тоже неопределённого цвета глаза широко расставлены, и в общем, я была ничем не примечательной серой мышкой.

Едва окончив среднюю школу, я уехала из дома и поступила в общественный Средне-Западный колледж. Мне сразу понравилось его название – просто как в книгах сэра Дж. Р. Р. Ну и стипендию мне там предоставили, как оставшейся без родителей сироте. Так что до старости сидеть на шее у бабули, как та предрекала, я не собиралась. Хотя уезжать было очень страшно, признаюсь. Я всегда умела понимать людей, но общаться с ними не умела совершенно. Такое вот нелепое сочетание.

Нелепое, как я сама.

Вай ужасно бесилась, если я вдруг такое говорила.

Когда мне посчастливилось стать студенткой Средне-Западного, Вай оказалась моей соседкой по комнате в кампусе, а также лучшей и единственной подругой. Едва я, зажав в потной ладони ключ от комнаты и робко озираясь по сторонам, впервые поднялась по лестнице общежития и начала ковырять ключом в замке, дверь вдруг распахнулась.

– Не заперто же! – прозвенел весёлый голос, и передо мной возникло нечто яркое, пышное, смуглое, круглощёкое и кареглазое. – Хау!

Я близоруко заморгала.

– Вайнона Смоллхок. – Девушка, показавшаяся мне невероятной красавицей, торжественно протянула мне руку, на запястье которой звякнули блестящие широкие браслеты, и на мгновение крепко сжала мои пальцы. Рука у неё была горячей, а моя, как обычно, ледяной. Бледная немочь – вот кем я была по сравнению с ней. – Из народа Лакота, штат Южная Дакота, резервация Роузбад.

Я, видимо, так восхищённо воззрилась на неё, что она звонко рассмеялась:

– Что, романтично, ага?

Именно так я и подумала, но постеснялась озвучить.

Вай захохотала ещё пуще, тряхнув иссиня-черными волосами, разметавшимися по круглым плечам. Потом я поняла, что она почти всегда смеётся и почти никогда не плачет.

– Рут Конвей, – застенчиво пролепетала я.

Все годы обучения в колледже Вай опекала меня, как Матушка-Гусыня, и совсем не ворчала, если я теряла ключи от комнаты, забывала в аудитории конспекты, разбрасывала вещи и не успевала подготовиться к семинару.

Вот от чего она начинала по-настоящему бушевать – так это от моего дурацкого самоуничижения, как она это называла. Хотя я и пыталась объяснить ей, что это не самоуничижение, а констатация факта. Я ведь в самом деле была растяпой, неумехой и плаксой, и у меня хватало духу это признать.

– Просто ты не даёшь себе раскрыться, – заявила как-то Вайнона. – Ну почему, Рут?!

– Не для кого. Ты же знаешь, что мне никто даже не нравится... – пробормотала я неловко. – Совсем.

Это была сущая правда. Некому было тягаться с героями, злодеями, пиратами, ковбоями и императорами, которые сонмами толкались у меня в голове, сколько я себя помнила.

Вай не отставала:

– Ну хоть грёбаный Роберт Редфорд тебе нравится, а? Марлон Брандо? Ну на кого-то же ты дрочишь в ванной?!

– Ва-а-ай.... – простонала я, прижав ладони к заполыхавшим щекам.

Подруга закатила к потолку круглые карие глазищи, а потом тяжело вздохнула:

– Ну извини!

– Не смей извиняться! – вспыхнула я, тоже вдруг разозлившись. – Я просто... просто асексуальна, и всё!

Тогда я всерьёз так считала, хотя смутно понимала, что моя асексуальность была заботливо взращена бабулей Конвей, которая все годы моего у неё проживания бдительно следила за моим моральным обликом, вечно потрясая над моей головой Библией, как огненным мечом. Дешёвые книжки про любовь я не смела читать открыто, поэтому потихоньку покупала их в аптеке, пролистывала с фонариком под одеялом, а потом украдкой оставляла на скамейках в парке.

– Фигня! Тебе всего-навсего не попался ещё настоящий горячий жеребчик, – авторитетно объяснила Вай, плюхаясь с размаху на свою жалобно крякнувшую кровать. – А как он тебе попадётся, когда ты только и знаешь, что торчать в библиотеке? Лишаешь себя самого вкусного в жизни...

«Вкусного»! В этом была вся Вай. Иногда она меня умиляла. Как ребёнок, честное слово.

– Первый парень у меня был в пятнадцать, – мечтательно произнесла она, разглядывая потолок. – Майк Уайткроу. Потом, правда... – Она запнулась и смолкла. Надолго.

– Правда что? – удивлённо поторопила я её.

– Пришлось аж на три года завязать со вкуснятинкой, – с глубоким вздохом и весьма туманно отозвалась наконец Вай. – Пока я чёртову школу не закончила и не отвалила в Миннеаполис. Год проработала в баре официанткой... – Она сладко потянулась всем своим крепким телом и почти пропела: – Та-акие мужики-и были, представляешь?

– Представляю, – промямлила я, поспешно отгоняя тут же развернувшиеся в мозгу апокалипсические картины.

– А после Совет племени раскошелился на целевую стипендию, и я поступила сюда! – весело закончила подруга. – Тут мальчики тоже ничего! Весёлые и милашки. Смешные такие.

– Мелкие они все... – неожиданно для себя выпалила я. – В том смысле, что... ну... не в том смысле... – Я окончательно запуталась, не зная, как лучше выразить то, что вертелось в голове. Не зря меня ругал занудный старикашка Миллер, преподававший у нас риторику.

– Детишки ещё, я понимаю, – весело подтвердила Вайнона, переворачиваясь на живот. Заскрипела койка. – Ну мне же с ними всего лишь так, побаловаться. Я всегда предохраняюсь, ты же знаешь.

Я знала. При всём своём легкомыслии Вай неуклонно следовала двум правилам, которые озвучила мне в первый же день знакомства: никогда не напиваться допьяна и всегда носить с собой презервативы.

– А как же любовь? – вдруг ляпнула я и тут же прикусила язык.

О том, что Вай влюблена в кого-то, я ни разу от неё не слышала. Только «Он клёвый!» Или: «Смешной попался вчера малыш». Или того хлеще: «Чёрт, да у него член, как у жеребца!»

– Любо-овь, – задумчиво протянула Вай. – Её можно и не дождаться, представляешь?

Это-то я как раз представляла. Её можно было не дождаться вообще или потерять. Как я потеряла родителей.

Папа и мама любили друг друга.

– Моя тропинка протоптана, – негромко сказала Вай. В полутьме её глаза блестели. – Через месяц закончу колледж, вернусь в резервацию, буду преподавать в Школе за выживание. Найду не шибко пьющего и не мудака из наших. Буду рожать для племени настоящих воинов – сколько получится, хоть десятерых. Это называется «война колыбелями», маленькая белая скво.

– Не называй меня так, – взъерепенилась я, чувствуя, что Вай, говорившая всё это как бы в шутку, была серьёзна, как никогда. – Что такое Школа за выживание?

Этим вопросом я предопределила всю свою дальнейшую жизнь.

Вайнона помолчала и как-то неохотно промолвила:

– После Вундед-Ни, четыре года назад... ну, после нашего восстания в семьдесят третьем... мы стали организовывать такие школы для наших детей. Альтернатива американским интернатам.

– Восстание? – ошеломлённо выдохнула я. – Ты о чём?

Вайнона вдруг замолкла, будто ей стало тяжело говорить. Болтушке Вай эдакое было совершенно не свойственно, и сердце у меня странно ёкнуло. Я твёрдо решила пойти завтра в библиотеку и всё непонятное выяснить самой.

Весь следующий день я сидела в библиотеке, просматривала заказанные микрофильмы с подшивками местных газет четырёхлетней давности. Я то и дело рефлекторно сглатывала, потому что в горле будто застрял какой-то ком.

Наша страна отправляла астронавтов на Луну, а резервации Лакота будто находились совсем в другой стране. В стране третьего мира. Или даже четвёртого.

Газетные колонки прыгали перед моими широко раскрытыми глазами, когда я читала материалы пресс-конференций вождей Лакота.

Колониальная агрессия.

Произвол полиции.

Культурное насилие...

Я могла этому не верить, но мне слишком ярко помнилась реакция Вай на мой вопрос о Вундед-Ни, её усталое тоскливое молчание в темноте.

И ещё там были фотографии жалких полуразвалившихся домишек и детей со вздутыми животами и тонкими ручонками. Как в какой-нибудь... Камбодже!

Я не пошла на семинар старикашки Миллера. Провались он. Я до вечера просидела над газетами, а потом пришла в кампус и легла на свою кровать.

Когда в дверь цветным вихрем влетела Вай, я медленно встала ей навстречу. Мне было мучительно стыдно смотреть ей в глаза.

– Ты почему не... – воинственно подбоченившись, начала было Вай, но осеклась, вглядевшись в моё лицо, наверное, очень бледное. – Ру-ут! Ты заболела?

– Я читала газеты. Весь день, – прошептала я. – Про... Роузбад, Вундед-Ни и всё такое...

Вай на миг прикрыла глаза:

– И? Ты хочешь спросить, почему у индейцев столько привилегий по закону, а они всё чего-то требуют?

Вместо ответа я шагнула к ней и неловко обняла. И шмыгнула носом.

– Ты почему мне ничего про это раньше не рассказывала? – сипло и обиженно осведомилась я. – Про жеребячьи члены какие-то, всякую ерунду... Мы же дружим! Ты что, думала, я не поверю, что ли?

– Не хотела тебя расстраивать. Видишь, ты какая... – вздохнула Вай. – Нежная. Это наша беда, маленькая белая скво, не твоя.

И тут я пихнула её на кровать что было силы. И заорала, глядя прямо в её изумлённые глаза:

– Я поеду с тобой через месяц, поняла, Вайнона Смоллхок?! И тоже буду учительницей в вашей Школе за выживание! Я тебе покажу «нежная»! И маленькую белую скво тоже покажу!

Вай, лёжа на подушках, часто заморгала и наконец захохотала:

– Ты хочешь, как я, замуж за кого-то из наших, не шибко пьющего и не мудака, чтоб родить племени с десяток настоящих воинов?

– Иди ты на... на жеребячий член! – Я ещё раз свирепо её пихнула, и она опять повалилась на кровать, хохоча и загораживаясь подушкой.

А потом торжественно провозгласила:

– Я всегда знала, что у тебя есть яйца, Рут Конвей!

– Клёво звучит, – огрызнулась я, усаживаясь на пол – ноги почему-то подкосились, и я запоздало вспомнила, что весь день ничего не ела.

– Тогда учи язык, винчинчала, девочка, – важно сказала Вай. – Как это сказать на языке Лакота? Тошке Лакотийа эйапи уо?

– Бо-оже... – простонала я, хватаясь за голову, и мы захохотали уже обе.

Так вот и получилось, что по окончании колледжа я не стала подавать документы в университет, а известила о своих сумасшедших намерениях бабулю Конвей коротким письмом, – на которое та не ответила, окончательно вычеркнув меня из своей жизни, как и из завещания, – собрала вещи и отправилась вместе с Вайноной Смоллхок в резервацию Роузбад, штат Южная Дакота.

Поселились мы у бабушки и дедушки Вай, которая, как и я, с раннего детства осталась сиротой. И уже в день приезда я устроилась преподавательницей английского языка в Школу за выживание, а на время летних каникул – волонтёром в Центр, организованный Движением американских индейцев.

Дом, где размещался Центр, был совсем небольшой, недавно отремонтированный после пожара... или поджога? Полиция вяло разбиралась в происшедшем, но так и не разобралась. Это было чем-то совершенно обыденным, и я сейчас удивляюсь, до чего же быстро тогда сама привыкла к тому, что должно было ужасать – поджоги, ночная стрельба, исчезновения людей...

Здесь шла война. Как сотню лет назад.

«И тогда кавалеристы напали на нас, и всех убили...» – пелось в старой лакотской песне.

Рук и образованных голов в Центре катастрофически не хватало, и не успела я оглянуться, как стала журналисткой и корректором в газете «Вассаха», издававшейся в Центре. И, о Боже, как же мне это нравилось!

Я наконец-то чувствовала себя нужной. Не неумехой, не плаксой, не растяпой. Я, оказывается, многое могла!

И все эти люди приняли меня. Они меня приняли!

Дети в первую очередь, а ведь я так боялась, что как раз они меня, мямлю, и отринут. Но меня не отринул даже Люк Клауд, шило-в-заднице и притча-во-языцех, не ужившийся ни в одном интернате для детей Лакота и в свои четырнадцать реально метивший в исправительную школу штата. Когда мы впервые встретились, он пришёл в редакцию поглазеть на «новую училку» и встал у порога – нога за ногу, пальцы на ремне потертых джинсов, взгляд непроницаем – всё, как у полупьяных бродяг, бесцельно шатавшихся по округе. Не было лишь неизменной шляпы, надвинутой на лоб, и дымящейся сигареты в углу пренебрежительно искривленного рта.

Я подарила ему свой фотоаппарат, показала, как надо фотографировать, и уже через неделю наша газета выходила только с его фоторепортажами. Джеффри Торнбулл, наш редактор, заверял, что снимки Люка свободно тянут на Пулитцеровскую премию, а тот просто лопался от гордости.

С Джеффри я тоже сразу подружилась. Он был ужасно серьёзным и умным, да ещё и выпускником Принстона – наверное, единственным индейцем-Лакота за всю историю этого привилегированного заведения. После Принстона он, однако, вернулся в резервацию и основал газету «Вассаха». «Чтоб люди знали, что у нас тут действительно происходит», – объяснил он мне, застенчиво поправляя очки в широкой роговой оправе. Вай очень уважала его, хотя всегда именовала не иначе как «наш супер-зануда».

А ещё я никогда не встречала людей добрее и мудрее, чем Джемайма и Джозеф Смоллхоки – бабушка и дедушка Вайноны. Когда я робко поинтересовалась у Джозефа, сколько ему лет, он пожал плечами и широко улыбнулся, отчего морщин у него на лице стало еще больше. Мне казалось, он еще помнит знаменитых вождей прошлого века Ситтинг Булла и Крейзи Хорса. И разгром генерала Кастера в сражении при Литл Биг Хорн в восемьсот семьдесят шестом. И сам натягивал тетиву большого лука, стреляя в тех, кто отнимал у его народа свободу.

Свободу все равно отняли. Лук и стрелы попали в музей Рапид-Сити вместе с головными уборами из орлиных перьев, бизоньими шкурами в непонятных выцветших значках, расшитыми бисером мокасинами. Удивительно, почему там не выставлялись «подлинные чучела подлинных лакотских вождей». Бывало ведь и такое...

Я всей душой полюбила поросшие бурой высокой травой бесконечные равнины, тёмную гряду холмов на горизонте, горький ветер, бьющий в лицо. И эта суровая земля медленно вошла в мою кровь.