Слишком поздно, миллиардер: теперь я стала бесценной

Четыре года назад я вытащила из ледяного моря мужчину, потерявшего память. Я привезла его в свой мотель и назвала Сашей. Он держался с непринужденным изяществом и свободно говорил по-французски.

Ловцы омаров на полуострове предупреждали меня: «Он не из наших. Не вздумай в него влюбляться».

Я спросила его, бросит ли он меня, когда к нему вернётся память.

Он погладил меня по волосам и мягко сказал:

«Всё, чего я хочу, находится в этом мотеле. Всё это – в тебе. Я никогда не уйду».

Но однажды по подъездной дорожке подъехали шесть чёрных внедорожников.

Стоя в коридоре, я услышала, как телохранитель почтительно обратился к нему: «Совет директоров единогласно проголосовал за ваше возвращение».

Александр Иванов – истинный наследник империи, международной компании недвижимости Ивановых, – даже не поднял глаз, отдавая приказ:

«Дайте ей миллиард рублей. Проследите, чтобы она не пошла устраивать скандал».

Значит, на самом деле он никогда не терял память.

Чтобы я не расстроила его помолвку с наследницей судоходной компании, он передал меня Борису Кузнецову – овдовевшему мелкому оператору прибрежных грузоперевозок, находившемуся на грани банкротства.

Когда я наотрез отказалась и попыталась сбежать, он позволил своим телохранителям протащить меня по причалу. Но он так и не узнал, что я уже носила под сердцем его ребёнка.

Лишь когда я лежала в луже крови, глядя, как наш неродившийся малыш ускользает, он попытался меня удержать.

Я оставила его миллиарды на столе и села в самолёт до города Западная Бухта с шестью тысячами рублей в кармане, поклявшись, что собственными руками построю свою собственную бизнес-империю.

Глава 1

От лица Анны:

Море у берегов штата Прибрежный никогда не прощает ошибок. Я усвоила это ещё в детстве – в тот год, когда мои родители вышли в море на лодке для ловли омаров и не вернулись. Октябрьским утром четыре года назад прилив выбросил мужчину на камни позади мотеля «Морской причал».

В нижней части его левого бока зияла пулевая рана, забитая солью и песком. Его пальто насквозь пропиталось тёмно-красной кровью, а пульс на холодной челюсти был таким слабым, что я едва могла его нащупать.

Я в одиночку втащила его по гравийной дорожке. Я привела врача на пенсии, жившего в конце улицы, и он зашил рану прямо на моем кухонном столе, не задав ни единого вопроса.

Когда пять дней спустя мужчина очнулся, его серые глаза были пусты. Он не помнил своих родителей. Не помнил, где его дом. Он не помнил даже собственного имени. Я указала на Восточный океан за окном и назвала его Сашей.

Саша остался.

Он научился латать оштукатуренные стены и менять лопнувшие от мороза медные трубы, а также научился вести бухгалтерию мотеля долгими, скудными зимами. Руки, которые никогда в жизни не прикасались к гаечному ключу, огрубели от мозолей. И всё же что-то в нем никак не вписывалось в этот замкнутый городок. Он двигался с лёгким, отточенным изяществом и свободно говорил по-французски.

Более того: когда местный застройщик попытался влезть и захватить рыбацкие причалы, Саша составил ответный иск, и менее чем за сорок восемь часов, к выходным, юристы застройщика ретировались вместе со всеми своими портфелями.

Полгода спустя юридическая фирма того застройщика в городе Сосновый получила официальный запрос от прокурора штата Столичный с вопросом о том, кто подготовил документы. Саша взял грузовик и исчез на два дня. Вернувшись, он сказал лишь, что ездил посмотреть лодку. После этого он перестал ездить в город по тем дням, когда приходила почта.

Жители городка решили, что он – беглая акула с Уолл-стрит. Его прошлое меня не касалось.

На второй год после того, как он поправился, стоя на деревянном причале позади мотеля, он согнул кусок серебряной проволоки в кольцо и надел мне на палец.

«Мне не нужно ничего из того, что мог бы предложить внешний мир, Анна, – сказал он, плотнее запахивая моё шерстяное пальто, чтобы защитить от пронизывающего северо-восточного ветра. – Всё, чего я хочу, находится в этом мотеле. Всё это – в тебе. Я никогда не уйду».

И я ему поверила.

А затем, однажды во вторник днем, мечта разбилась вдребезги. Колонна из шести чёрных внедорожников с хрустом проехала по гравийной дорожке и раздавила деревянные ящики для цветов, которые я сама покрасила той весной.

Мужчины в тёмно-серых костюмах и с наушниками высыпали наружу и оцепили вестибюль. Из головной машины вышла высокая блондинка в белом кашемировом пальто и чёрных солнцезащитных очках.

Это была Виктория Смирнова, дочь судоходного магната из района Островной, и она прилетела в округ Озерный за два дня до прибытия колонны. Семейный траст семьи Смирновых владел достаточным количеством привилегированных акций, чтобы гарантировать ей место за любым столом, накрытым семьей Ивановых, и она никому не позволяла об этом забыть. Мать Александра выбрала её для него много лет назад, когда ни у кого из них ещё не было права голоса; о помолвке должны были объявить на осеннем гала-вечере, и Виктория уже начала говорить «наш дом», имея в виду его.

Она нашла его так, как деньги всегда находят людей: она купила информацию. Клерк в фирме в городе Сосновый, ответившей на письмо прокурора штата, продал ей ксерокопию договора об оказании юридических услуг за один миллион двести тысяч рублей, а частный детектив отсчитал оттуда мили. У него на это ушло одиннадцать дней.

Я была в прачечной и складывала полотенца для гостей, когда услышала тихие голоса, доносившиеся из кабинета. Я пошла по коридору и остановилась перед потёртой деревянной дверью, которая была приоткрыта. Саша стоял за моим столом, но его осанка полностью изменилась.

Спина была прямой, подбородок слегка вздернут; от мягких, нежных манер, к которым я привыкла за четыре года, не осталось и следа.

Телохранитель докладывал пониженным голосом: «Совет директоров единогласно проголосовал за ваше возвращение. Они даже не стали утруждать себя формальным голосованием».

Голос Саши был холодным и таил в себе угрозу. «Они думали, что смогут ликвидировать активы в городе Южный Порт. Я вернул себе пятьдесят один процент голосующих акций. Враждебное поглощение завершено».

Я стояла, прислонившись к оштукатуренной стене, прикрыв рот рукой, а моё сердце трепетало, как птица. Виктория стояла напротив него, неторопливо разглядывая свой маникюр.

«А как же хозяйка мотеля, Александр? – Кислая, язвительная улыбка скривила уголок её рта. – Ты не можешь привести какую-то девку, которую подобрал на пляже, на благотворительный вечер в следующем месяце. В этот вечер объявят о нашей помолвке. Если твоя мать увидит её рядом с тобой во время тоста, у неё прямо на месте случится сердечный приступ, а твоя сестра будет только рада этому».

Александр не колебался ни секунды.

«Всё улажено, – сказал он лёгким, небрежным тоном человека, планирующего вывоз мусора. – Я поручил юристам учредить траст на миллиард рублей. Для женщины её происхождения этого хватит на несколько жизней. Кроме того, Борису Кузнецову нужна покорная жена, чтобы вести хозяйство, а его маршруты прибрежных рефрижераторных перевозок как раз являются узким местом на нашей линии Восточного побережья. Теперь его векселя у нас. Эта компания не дотянет до весны».

Он помолчал, затем продолжил: «Вместо того чтобы проглотить грузовую компанию Кузнецовых целиком и потратить два года на суды с профсоюзом и местной элитой в городе Сосновый, я передам ему тихую, послушную жену и использую этот брак, чтобы поманить его коммерческим кредитом, дабы он продолжал ходить в море для нас. Её будущее устроено, а наш судоходный маршрут под контролем. Убьем двух зайцев».

«Траст с условием о вступлении в брак, – сказала Виктория и рассмеялась. – Это самое хладнокровное из всего, что я от тебя слышала».

«Юристы составили его так намеренно, – Александр дважды постучал пальцем по столу, как он всегда делал, когда уже принял решение. – Траст выплачивает средства только замужнему бенефициару. Если к сорока годам она всё ещё будет не замужем, основная сумма вернется в фонд Ивановых, и ей не достанется ничего, кроме ежегодного пособия. В браке же деньги остаются на коротком поводке. Борису нужна жена, трасту нужен муж, а мне нужен судоходный маршрут. Никто в этой комнате не питает романтических иллюзий на этот счет».

Мой телефон лежал в кармане фартука. Большой палец нашёл кнопку записи ещё до того, как я что-либо решила, и маленькая красная точка загорелась и осталась гореть. К горлу подкатила тошнота.

Мой желудок скрутило – не только от удара, но и из-за новой жизни, тихо растущей внутри меня. Два дня назад в клинике в городке Долинный медсестра подтвердила то, о чём я уже догадывалась, но ещё никому не говорила вслух.

Я вцепилась в дверной косяк так, что побелели костяшки пальцев. Четыре года. Он знал своё имя все эти четыре года и позволял мне называть его Сашей. Он никогда не терял его. Он лишь одолжил его мне.

Пока его семья рвала друг друга на части из-за миллиардов, он в безопасности лежал в моей постели, ожидая, когда они придут и заберут его. Я сжала телефон в руке, прижала его к бедру и толкнула дверь. Петля взвизгнула, разорвав тишину.

Александр обернулся. Наши взгляды встретились, и в его глазах не было ни паники, ни проблеска вины. Он просто убрал телефон и пододвинул ко мне толстую синюю кожаную папку по исцарапанному дубовому столу.

«Значит, ты слышала», – Его голос был бесстрастным.

«Миллиард рублей, – сказала я, изо всех сил стараясь сохранить самообладание, но безуспешно; мой голос дрожал. – И Борис Кузнецов».

«Борис – уважаемый человек с именем, Анна, – сказал Александр, делая шаг ко мне. – Грузовая компания Кузнецовых работает в городе Сосновый уже тридцать лет. Никто в доках не ведет дела, не сняв шляпу перед Кузнецовыми. Сейчас у него туго с наличными, но как только будут влиты средства твоего траста, эта небольшая трудность сойдет на нет. Тебе больше никогда не придется гнуть спину, управляя этим мотелем. Траст будет выплачивать тебе тридцать миллионов рублей в год. Для тебя это лучший из возможных финалов».

«Лучший финал? – оцепенело повторила я, глядя на проволочное кольцо на своей левой руке. – А как же человек, который клялся, что никогда не покинет этот причал? Он мёртв?»

Александр взглянул на кольцо, затем поднял глаза на меня. Он смотрел на меня так, как смотрят на статью расходов.

«Саша был временной мерой, – сказал он, и каждое слово хлестало меня, как пощёчина. – У Саши не было ни денег, ни власти, ни будущего. Я – Александр Иванов. Моя жизнь принадлежит совету директоров группы компаний Ивановых, а не пятикомнатному мотелю в штате Прибрежный. Очнись, Анна. Подпиши соглашение, выходи замуж за Бориса и живи безбедной жизнью».

Я сорвала проволочное кольцо с пальца. Подошла к столу и с силой швырнула его прямо на синюю папку.

«Мне не нужен твой миллиард рублей, – сказала я, глядя ему прямо в глаза. – И я никогда не выйду замуж за Бориса Кузнецова».

Александр посмотрел на скрученную проволоку и едва заметно покачал головой.

«Оставь его или выбрось, мне всё равно, Анна, – сказал он, поворачиваясь, чтобы взять своё пальто. – Юристы займутся документами. Свадьба в пятницу, в доме Кузнецовых. Не усложняй себе жизнь больше, чем необходимо».

«Убирайся из моего кабинета», – сказала я.

В углу Виктория громко и презрительно рассмеялась.

«Посмотрите на эту маленькую хозяйку мотеля, – сказала она, подходя и становясь рядом с Александром, её голос был пропитан пренебрежением. – Она и правда думает, что у неё есть выбор. Александр, твоя машина ждет. Оставь остальной мусор уборщикам».

Я подошла к двери, распахнула её настежь и указала на улицу.

«Вы оба, – сказала я тихим, ровным голосом, – убирайтесь. Немедленно».

Александр задержался на пороге. Он посмотрел на меня на одно короткое мгновение, словно ища в моем лице что-то знакомое, а затем зашагал по гравию, не оглядываясь.

Виктория последовала за ним и, проходя мимо, нарочно задела меня плечом.

«Бедняжка, ты была всего лишь крышей, под которой он укрылся от бури, – прошептала она мне на ухо. – Не льсти себе мыслью, что ты когда-либо была его целью».

Я захлопнула дверь и задвинула засов. Ноги подкосились, и я сползла по двери вниз, свернувшись калачиком и прижав колени к груди. Мои дрожащие руки легли на живот. В комнате пахло солью и хвоей, а теперь ещё и дорогим одеколоном, которым пользовался Александр, – запахом, которому здесь никогда не было места.

Снаружи одна за другой хлопали тяжёлые дверцы машин. Через окно я смотрела, как Александр достал из кармана золотую зажигалку и прикурил тёмную сигару – за четыре года я ни разу не видела, чтобы он курил.

Саша, которого я знала, ненавидел запах табака. Мужчина на улице выдохнул густое облако в серое прибрежное небо, совершенно равнодушный к руинам, которые оставлял позади.

Виктория стояла рядом с ним, указывая в сторону шоссе и быстро говоря. Александр кивнул своему начальнику службы безопасности – широкоплечему, коротко стриженному мужчине.

«Проследите, чтобы у Кузнецовых всё было готово к пятнице, – голос Александра отчётливо донёсся сквозь тонкое стекло. – Как только она поймёт, что бежать некуда, она одумается».

Взревели моторы, колонна умчалась вдоль побережья, и поднятая ею пыль осела на моих увядающих гортензиях. Я взяла со стола синюю папку. Открыла её, и строчка за строчкой мелкого шрифта поплыли у меня перед глазами.

Миллиард рублей сопровождался жестокими условиями: до конца жизни не сказать ни слова прессе; больше никогда не ступать на землю штата Столичный или города Южный Порт; моё официальное место жительства привязывалось к старому дому Бориса на целых десять лет, а ежегодные выплаты прекращались в день расторжения брака – к дому, который вместе со складом грузовой компании Кузнецовых и грузовиками-рефрижераторами уже давно был заложен группе компаний Ивановых.

Если бы я нарушила хоть один пункт, вся сумма вернулась бы в фонд Ивановых, и я осталась бы должна разорительную неустойку.

Это был не подарок. Это был тюремный срок, выплачиваемый в рассрочку. Затем в парадную дверь резко постучали. Я посмотрела в глазок.

На крыльце стоял Борис в ярко-жёлтом дождевике.