Брат моего мужа владеет моей тайной

От лица Фаины:

Сожаление было на вкус как выдохшийся виски и предчувствие смерти.

Я проснулась от ритмичной пульсации головной боли за глазами и тяжёлого, незнакомого веса простыней из египетского хлопка. Это была не моя комната. Воздух здесь пах иначе – резко, дорого, сандалом и холодным дождём.

Паника, ледяная и внезапная, сдавила грудь. Я села, прижимая одеяло к себе, и это движение привлекло мой взгляд к мужчине, спавшему рядом.

Он лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку. Он был огромен, его плечи – широкие и рельефные, таящие в себе ту смертоносную силу, которой никогда не было у моего мужа, Игоря. Но именно его спина заставила меня затаить дыхание. Рваный, уродливый шрам пересекал правую лопатку – карта жестокости, вырезанная на бронзовой коже.

Что я наделала?

Воспоминания о благотворительном вечере вспыхивали бессвязными обрывками. Удушающие вежливые беседы. Игорь, не отрывавшийся от телефона и игнорировавший меня. Виски, к которому мне не следовало прикасаться. Незнакомец с глазами, похожими на грозовые тучи, который смотрел на меня не как на заложницу, не как на трофей Волкова, а как на женщину.

Я выскользнула из кровати, ноги дрожали. Моё серебряное шёлковое платье валялось на полу лужей позора. Я схватила его, руки тряслись так сильно, что я едва смогла застегнуть молнию.

Мне нужно было уйти. Сейчас же. Пока он не проснулся. Пока Игорь не понял, что я не вернулась домой.

Я потянулась за клатчем на тумбочке и замерла.

Рядом с тяжёлым хрустальным стаканом лежал блокнот. На плотной кремовой бумаге была вытиснена чёрная готическая буква «Р».

Романов.

Кровь отхлынула от моего лица. Я не просто изменила мужу; я переспала с членом его семьи. Семьи, которая уничтожила мою, семьи, которая держала меня в плену без любви, в политическом браке. Если Игорь узнает, меня накажут. Если Дон – Антон Романов, монстр, правящий этим городом, – узнает, что я осквернила его род своей неверностью, я исчезну.

Я посмотрела на спящего мужчину. Это был не Игорь. Он был слишком крупным, со слишком большим шрамом. Двоюродный брат? Боевик?

Это не имело значения. Я должна была сделать так, чтобы он никогда меня не искал. Я должна была превратить это в нечто бессмысленное. В сделку.

Я открыла кошелёк. Триста рублей. Жалкие гроши, но это всё, что у меня было наличными. Я взяла с тумбочки ручку – тяжёлый «Монблан», который, вероятно, стоил дороже моей жизни, – и вырвала страницу из блокнота.

«За услугу. Сдачи не надо».

Я сунула купюры и записку под хрустальный стакан. Это было оскорбление. Способ свести ночь потрясающей страсти к дешёвой сделке. Если он решит, что я просто скучающая богатая жена, заплатившая жиголо, возможно, его гордость не позволит ему преследовать меня.

Я схватила туфли, не решаясь пока их надеть, и побежала. Мягкий ковёр поглотил звук моих босых ног, когда я бежала из пентхауса, спасаясь из клетки, которую построила для себя сама, только чтобы вернуться в ту, в которую меня продали.

От лица Антона:

Дверь щёлкнула, и в пентхаусе снова воцарилась тишина.

Какое-то время я не двигался. Я лежал, прислушиваясь к затихающему эху её шагов. Обычно наутро после того, как у меня оставалась женщина – что бывало редко, – у меня по коже бегали мурашки. Мои чувства, всегда обострённые до безумия, кричали от оставшегося запаха духов, шума их дыхания, приторной навязчивости.

Но с ней... была только тишина. Тяжёлая, бархатная тишина, которая усмиряла хаос в моей голове.

Она была якорем.

Я перевернулся и сел, простыни сбились у меня на поясе. Головная боль, которая обычно мучила меня, исчезла, сменившись странным, пустым голодом. Я хотел, чтобы она вернулась в эту постель. Я хотел знать, почему женщина с печалью в глазах была на вкус как спасение.

Мой взгляд скользнул к тумбочке.

Под моим стаканом с водой лежала стопка скомканных купюр. Листок бумаги слегка трепетал на сквозняке от кондиционера.

Я нахмурился и, протянув руку, схватил записку.

«За услугу. Сдачи не надо».

Слова ударили меня, как пощёчина. Воздух в комнате, казалось, похолодел на двадцать градусов.

Низкий, тёмный звук заклокотал у меня в груди – полусмех, полурычание. Она приняла меня за шлюху? Меня? Человека, который держал на поводке каждого политика и преступника в Москве?

Она оставила мне триста рублей.

Я смял записку и деньги в кулаке, костяшки пальцев побелели. Оскорбление жгло, горячо и ярко, но под ним шевельнулось нечто более тёмное. Собственнический, хищнический инстинкт, которого я не чувствовал уже много лет.

Она думала, что может использовать меня, заплатить мне и выбросить?

Я поднял трубку внутреннего телефона и набрал один-единственный номер.

«Дон?» – голос Климентия Соломина был резким, настороженным.

«Проверь записи с камер в лифте и вестибюле пентхауса за последние десять минут, – приказал я, мой голос превратился в зазубренное лезвие из льда. – Найди женщину в серебряном платье».

«Какие-то проблемы, господин?»

Я посмотрел на пустую половину кровати, на подушке всё ещё виднелась вмятина от её тела.

«Нет, – сказал я тихо, угрожающе. – Но скоро будут».

Я встал, хищник во мне окончательно проснулся.

«Мне плевать, чего это будет стоить, Климентий. Найди её. И приведи ко мне».