Отвергнутая бывшая жена? Наследница миллиардного состояния!

Софья закричала. Этот крик нарушил тишину пустого дома. А следом раздался плач младенца. Перед глазами у неё всё плыло, мокрые волосы облепили виски. Тело дрожало от изнеможения, но крик младенца заставил её собраться. Слёзы смешались с потом, мир вокруг потерял чёткость.

Акушерка положила двух крошечных тёплых младенцев на грудь Софьи. «Поздравляю: двойня, девочка и мальчик».

Сердцебиение младенцев было слабым, но ритмичным, оно совпадало с биением её собственного сердца. В тот момент Софью накрыло чувство любви. Она слабо улыбнулась.

За дверью палаты раздался громкий окрик: «Родственники Софьи Беловой? Где семья Софьи?»

Вопрос повторился дважды, трижды. Никто не откликнулся. Лицо её, ещё минуту назад тронутое слабой надеждой, стало белым как полотно. Владислав не приехал. Она звонила ему перед самыми родами, хотя развод был уже делом решённым.

Софью, совершенно обессиленную, переложили на каталку и повезли по тусклому коридору. Её местом стала койка в углу шумной трёхместной палаты, пропитанной едким запахом хлорки и чужой боли. Соседки по палате и их многочисленные родственники бросали на неё косые, любопытные взгляды.

Молодая, красивая, но совершенно одна. Ни мужа, ни цветов, ни поздравительной суеты. Тихий шёпот пополз по углам.

«Наверное, любовница какого-нибудь богача, – прошипела полная женщина с соседней койки своей дочери. – Родила, а он и бросил. Таких сейчас пруд пруди».

Софья слышала каждое слово. Не проронив ни звука, она отвернулась к стене и плотнее закуталась в тонкое казённое одеяло. Бледное лицо было лишено всяких красок, на нём застыла маска безразличия. Она перевела взгляд на два крошечных свёртка рядом с собой. Два идеально вылепленных личика, два комочка жизни, которые теперь целиком и полностью зависели от неё. Сердце сжалось от невыносимой смеси нежности и горечи.

Руки дрожали, пока она доставала из тумбочки старенький телефон и набирала номер. Номер её мужа, Владислава Морозова. Софья сглотнула. Голос прозвучал слабо, почти умоляюще: «Влад... я родила. У нас двойня, мальчик и девочка».

В ответ – ледяное молчание. Ни тени радости, ни капли удивления. Но тишина оборвалась. Тут же фоном послышался женский голос, звонкий и узнаваемый: «Дорогой, наш малыш снова стал активным. Не мог бы ты помочь мне?»

Софья слышала его в сотне новостных репортажей. Алина Белова. Её приемная сестра.

А когда заговорил он, его голос оказался холоднее сибирского ветра: «Ясно. Я занят. Не звони мне по пустякам».

«Ты... ты не приедешь? Хотя бы взглянуть на детей?» – прошептала она, но в ответ услышала лишь короткие резкие гудки.

Он повесил трубку. Телефон выскользнул из её онемевших пальцев. По щеке медленно скатилась одинокая слеза, потом другая. Она не издала ни звука, просто беззвучно плакала, глядя в обшарпанную стену. В этот момент соседка громко включила на планшете какой-то новостной ролик.

«Ой, смотрите! Это же Владислав Морозов, президент "Мороз-Пром"! Опять свою Алиночку Белову на съёмках навещает!» – громко воскликнула она.

Её собеседница тут же поддакнула: «Говорят, она от него беременна! Какая красивая пара, просто созданы друг для друга!»

На экране появилось знакомое лицо. Высокий, статный Владислав бережно прикрывал известную актрису Алину Белову от толпы журналистов. Он смотрел на неё с такой нежностью, какой Софья не знала за все годы их брака. Каждое слово, каждый кадр этого репортажа вонзались в неё ножом. Она до крови закусила бледную губу, силясь сдержать рвущиеся наружу рыдания.

Нельзя. Нельзя плакать на глазах у этих чужих, злорадных людей. Но ширма не спасала от голосов.

«Глянь на ту, в углу, – зашептала полная женщина с соседней койки своей дочери, – родила, а муж ни ногой. И не приедет, ясное дело».

«Это же Софьи Belova? Та, что вышла за самого Морозова из "Мороз-Пром"?» – подхватила дочь.

«Она самая, – подтвердила мать, понизив голос до шёпота. – Газеты пишут, он с ней разводится из-за этой актрисы, Беловой».

«А Белова, говорят, тоже беременна, – добавила дочь с едва скрытым злорадством. – Вот это интрига».

Каждое слово впивалось в кожу осколками. Софья зажала уши ладонями, но голоса просачивались сквозь пальцы. Она зажмурилась, и тьма показалась ей спасением. Когда Софья погрузилась в ещё более глубокое отчаяние, двое детей начали плакать. Превозмогая режущую боль, она заставила себя сесть и вгляделась в их лица.

У мальчика были её брови, даже во сне нахмуренные. У девочки – точный отпечаток владиславова носа, тонкого и гордого.

Она протянула дрожащий палец с обкусанными ногтями и коснулась щеки дочери. Кожа была неправдоподобно нежной. И в этот миг внутри неё, там, где ещё минуту назад была пустота, начал прорастать стальной стержень. В палату вошла медсестра с журналом регистрации.

«Имена детям придумали?» – бросила она безразлично.

Затем, не дожидаясь ответа, спросила: «Что записывать в графе "отец"? Для свидетельства нужно».

Софья медленно повернула голову. За окном сгущались сумерки. Она криво усмехнулась, и эта усмешка была страшнее слёз.

«Отца нет, – голос её был едва слышен, – оставьте пока это место пустым».

«Очередная мать-одиночка», – пробормотала медсестра себе под нос и, развернувшись, вышла.

Она больше не жена, вымаливающая любовь у того, кто разлюбил её ещё до рождения детей. Она мать. Тыльной стороной ладони она вытерла мокрое лицо. В её глазах, ещё недавно тонувших в отчаянии, зажглась жёсткая решимость.