Нежеланная герцогиня заявляет права на свой трон

Театральный, нарочито громкий женский стон вырвал её из небытия. За ним последовал ленивый мужской смешок, шуршание шёлка и влажный звук поцелуя.

«Ах, Степан, – промурлыкал приторный голос, явно рассчитанный на публику. – Как думаешь, она нас слышит? Бедняжка. Очнуться в первую брачную ночь и обнаружить, что муж предпочёл другую».

«Пусть слышит, – отозвался скучающий мужской бас. – Пора бы ей узнать своё место».

Звуки вытащили Элеонору из темноты. Голова раскалывалась. Холод полз по каменному полу, пробираясь сквозь тяжёлые слои свадебного платья до самых костей – резкий контраст с душным, сладковатым воздухом комнаты. Она лежала на полу, на толстом обюссонском ковре, а само платье, казалось, пригвоздило её к месту, словно якорь.

А следом хлынули воспоминания. Чужие.

Они прорвали плотину сознания. Девушка по имени Элеонора Князева, дочь герцога. Мать, умершая в родах. Отец, который, поскорее женившись снова, сослал родную дочь в полуразрушенное поместье и забыл о ней. Вместо неё он воспитывал бастарда новой жены как законную наследницу. Политический брак, навязанный отцом. Свадьба. Эта самая свадьба. Её новоиспечённый муж, герцог Степан Воронцов. И этот голос... этот издевательский, наигранный стон принадлежал Елизавете Князевой. Её сводной сестре. Кукушонку, забравшему всё, что по праву принадлежало Элеоноре.

Панику и растерянность чужого сознания смела железная дисциплина.

Оперативник. Позывной: Соловей.

Враждебная среда. Анализ. Оценка. Выживание.

Руки и ноги налились свинцом. Наркотик. Воздух пропитан приторно-сладким благовонием – снотворное, вероятно, с афродизиаком. Классическая «медовая ловушка», исполненная до смешного неуклюже.

Медленно, без единого звука, она приподнялась на локтях, пряча движения в пышных складках юбки. Прижавшись спиной к холодному камню камина, она подняла взгляд на кровать.

Степан Воронцов, её муж, полусидел, откинувшись на подушки. На его точёном аристократическом лице застыла маска полного безразличия. Рядом с ним, не пытаясь прикрыться, извивалась абсолютно нагая Елизавета. Она картинно сбросила с себя шёлковую простыню и теснее прижалась к груди Степана, бросив на Элеонору торжествующий взгляд.

«Ах, небеса! Степан... смотри! Она проснулась! – пропела Елизавета, указывая на Элеонору. Голос её сочился фальшивой жалостью. – Мне так жаль, сестрица, что тебе пришлось это увидеть. Правда. Но лучше уж узнать сразу, кому на самом деле принадлежит его сердце, – Она лениво провела пальцем по его груди. – У Степана не было выбора, кроме как жениться на тебе. Контракты, требования твоего отца... он оказался в ловушке. Но даже не думай, что это что-то значит. Его тело по бумагам твоё, но сердце – всегда будет моим».

Грудь сдавило ледяным обручем отчаяния – чужого, но оттого не менее реального. Это была кульминация целой жизни, проведённой на вторых ролях, в унижении и забвении.

Но оперативник, новая душа в этом теле, не чувствовала ничего подобного. Душевная боль обратилась в нечто холодное и острое – в ледяную ярость, обострившую все чувства.

Она не закричала. Не заплакала.

Степан повернул голову. В его холодных серых глазах не было ни вины, ни раскаяния – лишь лёгкое раздражение от того, что их прервали. Он перекинул ноги через край кровати и с оскорбительной неторопливостью натянул шёлковый халат. Шаги его были уверенными и размеренными.

«Очнулись, значит? – в его голосе сквозило снисхождение. – Похоже, благовоние выветрилось».

Елизавета, торопливо закутавшись в простыню, спряталась за его спиной, глядя на Элеонору с победным торжеством.

Лицо Элеоноры оставалось непроницаемым. Она смотрела прямо на Степана – не как на мужа, а как на цель. Проблему, требующую нейтрализации.

Её молчание натянуло тишину до предела. Это была не та реакция, которой они ждали. Где слёзы? Обвинения? Истерика?

Степан нахмурился и потянулся к ней: «Раз уж ты проснулась, будь добра уяснить своё место в этом... соглашении».

Его пальцы почти сомкнулись на её запястье, когда она двинулась – лёгкое смещение веса, едва заметный поворот плеча. Рука мужа схватила пустоту.

Движение было таким плавным и неожиданным, что он на миг застыл. Уставился на свою пустую ладонь, потом снова на неё. На его лице промелькнуло недоумение.

«Сестрица, прошу, не злись на Степана! – тут же воспользовалась моментом Елизавета, её голос задрожал от поддельных слёз. – Это всё я виновата. Я... я слишком сильно его люблю, чтобы держаться в стороне!»

Наконец Элеонора заговорила. Тихо, но так, что слова резанули по ушам.

«Представление окончено?»

Вопрос повис в воздухе – острый и смертоносный. Степан и Елизавета замерли.

Элеонора обвела взглядом роскошную комнату. «Декорации изысканные, – продолжила она ровным, отстранённым тоном. – А вот актёрская игра оставляет желать лучшего. Особенно твоя, Елизавета».

Она шагнула вперёд, игнорируя напрягшегося Степана, и двинулась прямо на сестру. Та невольно отшатнулась, её напускная уверенность рассыпалась под этим холодным, оценивающим взглядом.

Жестокая усмешка тронула губы Элеоноры: «Как трогательно. Великий трагический роман. Герцог, принуждённый к браку, и его верная возлюбленная, преданно ждущая в тени, – Её голос стал острым, как лезвие. – Только это ложь, которую ты себе внушила, чтобы грязная интрижка казалась судьбой. Если бы Степан действительно тебя любил, Елизавета, он бы землю перевернул, но женился на тебе. Контракты можно разорвать. Союзы – пересмотреть. Мужчины, у которых есть власть, всегда получают то, чего хотят, – Она склонила голову набок, и улыбка стала шире. – Но он ведь не боролся за тебя, правда? Он подписал бумаги. Он стоял у алтаря. Он надел кольцо на мой палец. А ты... – она смерила её обнажённое тело нарочито презрительным взглядом, – ...ты всё там же, где и была. В тени. На обочине. Недостаточно хороша, чтобы быть избранной».

Слова вонзились, как стилет, точно в цель – в самые глубокие комплексы Елизаветы.

Лицо той пошло красными пятнами. Отбросив всякое притворство, она в чистой ярости ринулась вперёд: «Ты, жалкая, никчёмная...!»

Но Степан остановил её, выставив руку. Его глаза с новым, опасным интересом были прикованы к жене. Робкая овечка только что показала клыки, и это, против его воли, завораживало.

Взгляд Элеоноры скользнул по их потрясённым лицам. Внутри неё не было ничего, кроме безбрежного, ледяного спокойствия.

Игра только началась.