Непокорная тайная принцесса Альфа-короля

От лица Софьи:

Меня уже убивали. Казнили за преступление, которого я не совершала.

Я – принцесса Софья Орлова из стаи Волковых. Отец насильно выдал меня замуж за Бориса Михайлова, альфу-наследника могущественного рода. В прошлой жизни его любовница разыграла беременность и обвинила меня в том, что я столкнула её в озеро. Я видела, как меня осуждают за убийство. Последние дни я провела в лечебнице для душевнобольных, сломленная, одурманенная препаратами, пока смертельная инъекция не заставила меня замолчать навсегда.

Но иногда мёртвые не остаются в могилах.

Я открыла глаза в тот самый день, когда моя жизнь рухнула. В моём чае уже был транквилизатор. В коридоре уже слышались шаги мужа. Его рыдающая любовница уже была готова начать свой спектакль.

Но на этот раз я не стану молить о пощаде. Не буду плакать. Не встану на колени.

Я призову безжалостного Гамму из королевской Теневой стражи. Я потребую, чтобы стайный доктор осмотрел её драгоценную любовницу – здесь и сейчас, на глазах у всех. Я поставлю на кон свою жизнь, зная, что проиграть больше не могу.

Они думают, что я всё та же слабая, лишённая дара принцесса Орлова, которую они так легко уничтожили.

Они и понятия не имеют, кем я стала.

Ледяной укол в вену вернул меня в реальность. Нет, не холод комнаты – фантомное воспоминание об игле, впивающейся в руку. Химический ожог, расползающийся по венам, смех санитаров, последний судорожный вздох впустую потраченной жизни.

Но я открыла глаза не под стерильно-белым потолком лечебницы, а под роскошным балдахином из шёлка и красного дерева. Я лежала в постели – невероятно мягкой, утопая в подушках из гусиного пуха, – в своей спальне в усадьбе Михайловых. Руки метнулись к горлу, к груди – живая, тёплая, дышащая. На коже ни следа от укола. Никаких ремней. Я вцепилась ладонями в матрас, ощущая каждую нить, каждое пёрышко, заземляя себя в этой невозможной реальности. Я умерла. И всё же я была здесь, в теле женщины, которую ещё не успели сломать.

Взгляд метнулся к тумбочке. На цифровом календаре светилась дата: второй месяц после свадьбы с Борисом Михайловым. День, когда всё пошло не так.

К горлу подкатила тошнота – та самая знакомая, приторная слабость, не имеющая ничего общего с шоком. Я помнила это ощущение: моя горничная по приказу Екатерины Громовой – племянницы свекрови и любовницы моего мужа – подсыпала мне в утренний чай транквилизатор.

В коридоре раздались торопливые шаги, прерываемые сдавленными, театральными рыданиями. Моё сердце не дрогнуло – оно обратилось в лёд. Я знала этот спектакль наизусть.

Я уже пережила этот час однажды, и каждая его секунда выжжена в моей памяти. Грохот двери. Рёв Бориса. Пощёчина, разбившая мне губу. То, как меня волокли по мраморному полу, пока я умоляла о невиновности. Потом суд, злорадные лица свидетелей и молоток судьи, решивший мою судьбу. А после – медленное стирание личности Софьи Орловой, пока от меня не осталась лишь пустая, накачанная наркотиками оболочка в ожидании последней инъекции.

Воспоминание вспыхнуло остро, как осколок стекла: Борис, с лицом, искажённым отвращением, стаскивает меня с этой самой кровати, его обвинения гремят в ушах: «Ты убила нашего с Катей ребёнка!». Я помнила свой тонкий, отчаянный голос, лепечущий о невиновности, и жгучую пощёчину, заставившую меня замолчать.

Я помнила вкус крови во рту, собственные рыдания и холодное удовлетворение в глазах свекрови, наблюдавшей, как я ломаюсь. Это воспоминание преследовало меня до последнего вздоха – стыд за собственную слабость и ярость от бессилия. Но теперь эта ярость стала моим топливом.

Дверь спальни распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, обрывая мои мысли.

На пороге стоял мой муж, Борис Михайлов. Его грудь тяжело вздымалась, а красивое лицо исказила уродливая гримаса ярости. За его спиной маячила его мать, леди Раиса Михайлова, с маской ядовитого триумфа на лице. А в объятиях Бориса – архитектор моей гибели, Екатерина Громова.

Бледная, с широко распахнутыми от наигранного ужаса глазами, она роняла слёзы, оставлявшие на щеках аккуратные дорожки. Одна рука картинно прижата к плоскому животу – идеальный портрет скорбящей матери.

Леди Раиса впилась в меня взглядом, холодным и твёрдым, как надгробный камень. «Ты», – прошипела она, и слово сочилось ядом.

«Софья Орлова! – рёв Бориса заполнил комнату, заставив зазвенеть хрусталь на туалетном столике. – Что ты наделала?! Что ты сделала с моим ребёнком?»

В прошлой жизни я бы съёжилась, задрожала, заплакала. Сейчас я лишь наблюдала за представлением. Уголки моих губ едва заметно дрогнули в подобии улыбки. Пьеса была дешёвой, а сценарий я уже знала.

«Борис, наш малыш..., – Екатерина зарыдала ему в грудь, её голос превратился в жалкий всхлип. – Наш ребёнок погиб... Принцесса Орлова... она столкнула меня в озеро...»

Леди Раиса, входя в роль, шагнула вперёд. «Семья Михайловых не потерпит убийцу в своих рядах! Ты заплатишь за это, бесплодная, бездарная тварь!»

Мой взгляд скользнул к животу Екатерины – такому плоскому, такому пустому. Уж я-то знала лучше всех: никакого ребёнка там не было. Была только ложь.

Медленно, неторопливо я приподнялась, и шёлковые простыни соскользнули мне на колени. Каждое моё движение было выверенным и грациозным – разительный контраст с тем хаосом, что царил в комнате. Транквилизатор всё ещё сковывал тело, но моя воля была перекована в огне второго шанса. Я уже умирала. Я чувствовала, как останавливается сердце и лёгкие сжимаются в последний раз. По сравнению с этим их гнев был просто детской истерикой. Мне больше нечего было бояться.

Моё спокойствие взбесило Бориса. Он сделал угрожающий шаг к кровати. «Ты ещё смеешь быть такой спокойной? На колени! И моли Екатерину о прощении!»

Я подняла на него глаза. Мягкий, умоляющий взгляд, к которому он так привык, исчез. Вместо него во взгляде было что-то древнее и холодное – осколок льда из той самой могилы, из которой я только что выбралась. Он споткнулся на полуслове.

«Просить прощения? – мой голос прозвучал тихо, но в наступившей тишине он резанул, как бритва. – За беременность, которой не было? За падение, которое она устроила сама?»

Тяжёлое, ошеломлённое молчание. Борис, Раиса, Екатерина – все трое уставились на меня, позабыв свои роли. Этого в сценарии не было. Я не должна была сопротивляться.

Рыдания Екатерины оборвались. В её глазах на миг мелькнула неприкрытая паника, но она тут же утопила её в новом потоке слёз.

«Ты... ты врёшь! – взвизгнула она срывающимся голосом. – Ты просто завидуешь, что я ношу ребёнка Бориса!»

Леди Раиса опомнилась первой и ткнула в меня дрожащим пальцем. «Доказательства налицо! Будешь отрицать, что была у озера? Ты предстанешь за это перед судом стаи!»

Я проигнорировала её, не сводя глаз с мужа.

«Борис, – произнесла я ровным тоном, лишённым всякой привязанности, которую я когда-то изображала. – Прежде чем выносить мне приговор, не стоит ли тебе для начала убедиться, что твоя любовница вообще была беременна?»

Вопрос повис в воздухе, словно ушат холодной воды на его раскалённую ярость. Он покосился на женщину в своих объятиях, и в его уверенности прорезался тонкий лучик сомнения.

Екатерина тут же крепче прижалась к нему, уткнувшись лицом в рубашку. Её плечи затряслись в новых, отчаянных рыданиях.

Но одних слов было мало. Моя слабость в прошлой жизни научила меня этому. Они извратят мои слова, проигнорируют логику. Нужны были действия.

Новая сила, рождённая в агонии моей первой смерти, хлынула через меня. Я больше не буду жертвой.

Я отбросила одеяла и встала – твёрдо, на обе ноги. Я больше не была больной, покорной женой. Я была Софьей Орловой, принцессой, дочерью Короля-Альфы Волковых. И я потребую уважения, которое даёт этот титул.

Я обвела всех троих взглядом, гордо вскинув подбородок.

«Я, Софья Орлова, – мой голос зазвенел с властью, которой они никогда прежде во мне не слышали, – требую немедленно вызвать доктора стаи. Мы решим этот вопрос правдой, а не дешёвым спектаклем».