Безжалостное возвращение брошенной жены-миллиардерши

«Абонент временно недоступен».

Холодный голос автоответчика был единственным ответом. Евгения Серебрякова опустила телефон, ощущая его ледяную тяжесть в ладони. На элитных швейцарских часах тонкие стрелки замерли на девяти вечера.

Внутри всё скрутило от тревоги и голода. Её взгляд скользнул по столу. «Беф бургиньон», на который она потратила полдня, безнадёжно остыл на холодной фарфоровой тарелке. С губ сорвался тихий, едва слышный вздох.

Она раздражённо сбросила вызов. Экран погас, но тут же вспыхнул снова – зашифрованное сообщение от помощницы, Альбины Кузнецовой. Коротко и по делу:

«Крупное списание с Чёрной карты. Отель "Империал", отдельный зал».

Брови Евгении сошлись на переносице. Ни секунды промедления. Она рывком схватила с дивана кашемировое пальто, бросила телефон в сумку и пронеслась через огромную, гулкую гостиную. Тяжёлая дубовая дверь пентхауса мягко щёлкнула за её спиной.

Бесшумный лифт понёс её вниз. С каждым этажом сердце будто падало всё ниже, а в груди разливался ледяной, липкий страх. Предчувствие.

Двери разъехались на первом этаже. Не замечая услужливого швейцара, Евгения прошла к выходу.

«Отель "Империал"», – холодно бросила она парковщику, швырнув ему ключи от машины.

«Линкольн Навигатор» бесшумно подкатил к бордюру. Холодный воздух Центрального района обжёг кожу, заставив плотнее закутаться в пальто. Вращающаяся дверь впустила её в ослепительно-яркий холл, где свет хрустальных люстр резал глаза, словно она внезапно оказалась на сцене.

Номер зала Альбина уже прислала. Миновав шумное лобби, Евгения поднялась на второй этаж, в тишину ВИП-коридора. Здесь толстый ковёр глушил шаги, и единственным звуком было её собственное сбившееся дыхание.

Вот и нужная дверь. Массивная, дубовая, двойная. И приоткрытая. Тонкая щель темноты.

Евгения уже протянула руку, чтобы толкнуть створку, но замерла.

Она услышала смех. Звонкий, чистый, до боли знакомый. Смех её дочери, Светланы.

Рука безвольно упала. Евгения, сама не своя, прижалась к косяку, заглядывая в щель. Комнату освещали лишь свечи, бросавшие на стены длинные, пляшущие тени. Когда глаза привыкли к полумраку, перед ней развернулась чудовищная картина.

Её муж, Юлиан Романов, сидел в безупречном деловом костюме. На его лице играла нежная, ласковая улыбка, которой она не видела уже много лет. Он держал вилку, поднося кусочек идеально приготовленного стейка к губам Серафимы Ивановой.

Серафима, как всегда бледная и хрупкая, смущённо улыбалась ему в ответ, покорно принимая угощение. Её глаза были прикованы к Юлиану с таким обожанием, что у Евгении свело желудок.

А рядом, сияя от счастья, сидела Света. Её собственная дочь. Она показывала взрослым свой рисунок, сделанный мелками.

«Тётя Серафима, я так хочу, чтобы ты всегда жила с нами!» – отчётливо и громко произнёс детский голос.

Юлиан даже не подумал её поправить. Ни слова. Он лишь протянул руку и ласково погладил Светлану по волосам с выражением чистого, снисходительного обожания на лице. Сердце Евгении не просто пропустило удар – оно остановилось. Болезненная, удушающая пауза в груди.

Серафима прикрыла рот ладонью и деликатно кашлянула. Юлиан тут же весь подобрался, всё его внимание переключилось на неё. Он отложил вилку и поспешно налил ей воды – каждое его движение было пропитано тревогой и заботой.

Затем он полез во внутренний карман пиджака. На столе появилась маленькая тёмно-синяя бархатная коробочка.

Щелчок.

Внутри, на белом атласе, полыхнул зелёным огнём изумруд. Изумруд Соколовых. Ожерелье её матери. Фамильная драгоценность, которая должна была перейти к ней, а потом – к Свете.

Взгляд Евгении сфокусировался на одной этой точке. Пальцы до боли впились в дверной косяк, так что ногти затрещали.

На её глазах Юлиан достал ожерелье. Он перегнулся через стол и застегнул его на тонкой, бледной шее Серафимы. Его пальцы задержались на её ключице на мгновение дольше, чем нужно, – интимное, небрежное прикосновение, ударившее Евгению под дых.

На глазах Серафимы блеснули слёзы. Она подалась вперёд и коснулась губами его щеки. Света восторженно захлопала в ладоши.

К горлу подкатила тошнота, горячая и едкая. Слёзы – не от печали, а от чистой, животной ярости – застлали глаза. Она отшатнулась от двери.

Каблук её туфли глухо стукнул по декоративной вазе, стоявшей в коридоре.

В зале мгновенно воцарилась тишина. Юлиан резко обернулся к двери, его взгляд стал подозрительным и острым.

Сердце заколотилось где-то в горле. Евгения скользнула в тень за мраморной колонной. Как раз в этот момент из-за угла появился официант с подносом. Не раздумывая, она выхватила из сумочки сторублёвую купюру, сунула ему в руку и прижала палец к губам. Тот, ошарашенно кивнув, проследовал дальше.

Она выждала несколько секунд, затаив дыхание. Убедившись, что тревога была ложной и Юлиан не вышел проверять, Евгения развернулась и пошла к лифтам.

С идеально прямой спиной.

Всё то тепло, что ещё теплилось в её душе, только что обратилось в глыбу льда.