Слишком поздно, мой Дон: Я ухожу навсегда

В день седьмого дня рождения нашей дочери мой муж, самый безжалостный босс мафии в городе, привёл в дом свою любовницу и её ребёнка.

Он хладнокровно вырвал праздничный торт из рук нашей девочки и заявил, что разводится со мной.

Но это было только начало моего кошмара.

Когда выяснилось, что дочь любовницы больна прогрессирующей лейкемией, Даниил силой забрал нашу дочь на операцию по пересадке костного мозга.

Он проигнорировал мои крики о том, что у нашей девочки врождённый порок сердца и она не переживёт процедуру. Он верил фальшивым документам, подсунутым любовницей, и не замечал, как её снадобья отравляют его разум.

Меня накачали наркотиками и заперли. Но прежде чем игла вошла в вену, я успела нажать кнопку записи - компромат уйдёт моему адвокату, если я не выйду на связь в течение суток.

А когда я очнулась, врач сообщил, что моя дочь умерла на операционном столе.

По приказу Даниила её тело немедленно кремировали, даже не дав мне с ней попрощаться.

Любовница с торжествующей улыбкой издевалась надо мной, примеряя перстень Дона и заявляя, что теперь они будут счастливой семьёй.

Сжимая в руках ледяную, слишком лёгкую урну с прахом, я выла от разрывающей боли и отчаяния.

Как мог родной отец хладнокровно убить своего ребёнка ради отродья шлюхи, которая пряталась в тени?

Я была готова нарушить закон молчания мафии и сжечь его империю дотла, даже ценой собственной жизни.

Но внезапно пришли результаты ДНК-теста.

Умершая в изоляторе девочка любовницы оказалась дочерью другого мужчины.

А в дверях, бледная, но живая, появилась моя дочь - преданный врач симулировал остановку сердца, вывез её под видом карантина и сжёг пустой гроб. Он рискнул всем, потому что когда-то я спасла его ребёнка.

Грозный Дон рухнул на колени, рыдая и умоляя нас остаться. Он клялся, что любовница поила его отравленным виски и он был слеп.

«Мне не нужен отец, который пытался убить меня ради чужого ребёнка».

Услышав эти холодные слова дочери, я взяла её за руку и навсегда шагнула прочь из его позолоченной клетки.

Он пропустил нас не из раскаяния, а из страха: если я исчезну, запись и документы обратят его империю в пепел за двадцать четыре часа.

Но это лишь то, что лежало на поверхности. Истинная история началась раньше - и была куда страшнее.

Глава 1

От лица Екатерины

Как раз в тот момент, когда моя дочь сделала резкий, неглубокий вдох, чтобы задуть мерцающие свечи на своём праздничном торте, мой муж - самый безжалостный архитектор разрушений в Москве - выхватил сладость прямо у неё из-под носа.

«У тебя есть сводная сестра», - заявил он, и его голос прорезал праздничное тепло, как стальное лезвие, прижатое к стеклу. «И я развожусь с твоей матерью, чтобы привести её в этот дом».

Женя замерла. Её маленькие розоватые губы так и остались вытянутыми в застывшем кружочке ожидания.

Удушающая, могильная тишина опустилась на парадный зал, достаточно густая, чтобы спереть сам воздух, которым мы дышали. Вдоль стен часовые братвы в унисон склонили головы, их взгляды были пристально устремлены на замысловатое плетение персидского ковра, защищаясь от тяжести присутствия Дона.

Даниил был абсолютным авторитетом в комнате, человеком, одно упоминание о котором заставляло политиков покрываться холодным потом, а соперников - исчезать, обречённых на дно Москвы-реки с бетонными якорями, привязанными к лодыжкам. Я изучала резкую, неумолимую линию его профиля, безупречный крой его костюма - оболочку портновского совершенства - и почувствовала внезапное, сильное сжатие в диафрагме.

Он повернулся, его зрачки впились в мои, лишённые какого-либо мерцающего света или узнавания. Он говорил о женщине, с которой часто виделся пять лет назад - когда я была на седьмом месяце беременности - и о дочери, которую он прятал в тени, тайне, взращённой во мраке.

Моя рука поднялась сама по себе в отчаянной попытке изуродовать это красивое, жестокое лицо. Даниил перехватил моё запястье в дюйме от своей щеки. Его хватка была не просто крепкой; она была выкована из холодного железа, давление расходилось по лучевой и локтевой костям, безмолвное, сокрушительное напоминание об иерархии, которую он занимал.

Он перевёл взгляд на Женю. С небрежным, пугающим безразличием он задал вопрос о её преданности, требуя, чтобы она сделала выбор между матерью и человеком, стоящим перед ней. Крупные, тяжёлые слёзы переполнили ресницы Жени, падая на кружево её розового лифа, как беспорядочные капли дождя. Она начала дрожать, беззвучная, надломленная вибрация, которая разорвала самообладание в комнате.

Затем, без предупреждения, Даниил рассмеялся. Трансформация была мгновенной, тревожной вспышкой света над мёртвым пейзажем. Хладнокровный монстр отступил, сменившись маской слепой отцовской теплоты. Он отпустил мою руку, опустившись на одно колено с отработанной грацией артиста, и заключил Женю в удушающие объятия.

Он прошептал, что это была шутка - жестокая, пустая выдумка, призванная проверить её верность. Женя уткнулась лицом в его широкое плечо, её рыдания превратились в отчаянные, неистовые мольбы о том, чтобы мы остались вместе. Даниил гладил её по волосам, его бормотание плело паутину лжи о нерушимости нашей семьи. Я стояла парализованная, желчь подступала к горлу со вкусом меди и старых, удушающих тайн.

Спустя несколько часов, когда в доме воцарилась обманчивая тишина, я повела его в кабинет, и тяжёлая дубовая дверь захлопнулась, как печать на хранилище. Я потребовала объяснений такой психологической жестокости. Даниил заставил меня замолчать, прижав мои плечи к дереву, его тело было тяжёлым, неподвижным давлением. Он поцеловал меня с отчаянным, пропитанным виски пылом, его извинения проливались на мои губы - игра человека, тонущего в собственном притворстве.

Я вспомнила, как пять лет назад застала его с Людмилой. Тогда он тоже опустился на колени. Он полоснул себя лезвием по запястьям в главной ванной, залив безупречно белую плитку багровым признанием, вопя, что был пьян, что принял её за меня. Я простила его ради ребёнка в моём чреве. Теперь же я лишь сухо, пусто кивнула, изображая смирение, в то время как память о его жестокости жгла, словно кислота.

В ту ночь, глядя в его спокойное лицо, я вдруг поняла: Даниил никогда не был слеп. Все эти пять лет он прекрасно знал о существовании Людмилы - он удерживал её в тени не из страха разоблачения, а как инструмент контроля надо мной. Он намеренно позволял этой гнили существовать, чтобы проверять границы моей верности, словно я и наша дочь были всего лишь фигурами в его бесконечной игре.

Вибрация его телефона, спрятанного во внутреннем кармане пиджака, разрушила хрупкий мир. Выражение лица Даниила посуровело, маска любящего мужа разлетелась на острые осколки. Он отстранился, бормоча что-то о делах Братвы, и удалился на балкон; стеклянная дверь закрылась с окончательностью, оставив меня стоять одну в темноте, а моя кожа покрылась ледяной испариной предательства. В ту ночь я впервые за пять лет решилась на то, чего не делала никогда: я взяла ключи от машины, чтобы выследить его. Я больше не буду слепой.