Тайные тройняшки миллиардера: Месть матери

1

Анна до хруста сжала пальцы на запястье спящего Алексея. Возвращение в логово льва – в город, где её когда-то сломали – не было прихотью. Это был холодный расчёт.

В прошлый раз она была двадцатилетней дурой, разменной монетой в отцовских долгах.

Теперь всё иначе. Теперь она – мать. И если хоть одна тварь в этом проклятом городе косо взглянет на её детей, она выжжет Нью-Йорк дотла.

Эта ярость грела изнутри, перебивая ледяные тиски ужаса, что накатывали вместе с обрывками сна. Сна, который всегда начинался с раската грома.

Небеса рвануло так, будто хлестнули бичом по самому темени. Стекло задрожало, и эта дрожь пробила до костей. Анна Морозова давно перестала различать, где грохот снаружи, а где – внутри черепной коробки.

Во сне мир утонул в кромешной тьме. Свет отрубился несколькими часами ранее, превратив президентский люкс «Хилтона Шереметьево» в удушающий чёрный мешок. Она ползла вдоль стены, сдирая пальцы о шёлк обоев, пытаясь нащупать дверь. Выход.

Потом раздался тупой, тяжёлый удар. Дверь слетела с петель.

В лицо ударил ледяной сквозняк, густо замешанный на запахе дождя, металла и меди. Запах крови.

Она хотела заорать, но чужая ладонь впечаталась в губы раньше, чем звук успел родиться. Широкая, мозолистая, обжигающе горячая. От неё несло дорогой кожей перчаток и ливнем.

А потом – нечеловеческая, сминающая рёбра тяжесть.

Её вжало в ворс ковра. Лица она не видела – лишь чёрный силуэт широких плеч, заслонивший серый проём окна. Он двигался не как человек в здравом уме. Рывками, неуклюже, утробно рыча, словно раненый зверь.

«Помогите», – попыталась выдавить она сквозь его пальцы, но вырвался лишь жалкий, приглушённый всхлип.

Боль взорвалась изнутри, разрывая тело на ошмётки.

Она дралась. О, Господи, как она дралась. Вгоняла ногти в чужую плоть, рвала кожу на плечах, желая лишь одного – убить.

А затем он прошептал что-то прямо в ухо. Сорванный, гортанный звук. Не то мольба, не то проклятие. Мир схлопнулся в белые иглы агонии.

Анна дёрнулась, с хрипом выныривая из кошмара. Тело взбросило в тесном кресле. Секунду она ещё пребывала там – в номере, где сердце колотилось, как бешеное, а воздух был пропитан насилием.

«Мадам? Вам плохо?»

Мягкий голос стюардессы разрезал морок. Анна сморгнула пелену. Салон бизнес-класса обрёл чёткость. Мерный гул турбин занял место грома. Рекуперация воздуха сожрала запахи дождя и крови.

Безопасность. Самолёт. Прошло шесть лет.

«Воды», – просипела она, раздирая горло, словно глотала битое стекло.

Стюардесса участливо кивнула, протянув пластиковый стакан. Анна вцепилась в него дрожащими руками, прижала холодный бок ко лбу, прогоняя фантомное касание чужой ладони. Сделала глоток. Лёд ожёг пищевод, схватив спазмы тошноты.

Рядом, развалившись в ряду кресел, спали единственные живые доказательства того, что она не сдохла в ту ночь.

Её тройняшки.

Алексей – старший на четыре минуты – хмурился даже во сне. Казалось, он решал задачу ядерной физики. Маленькие пальцы мёртвой хваткой сжимали край потрёпанного планшета, который он ни за что не дал бы убрать на багажную полку.

Виктор раскинулся звёздой, перекинув ногу через подлокотник в проход. Рот приоткрыт. Он фонтанировал энергией, даже когда был на перезарядке. На коленке алел пластырь – последствия попытки перемахнуть через двухметровый забор.

И Клава. Нежная, невероятно чуткая Клава. Она свернулась в клубок у иллюминатора, зарывшись носом в облезлый мех одноглазого медведя.

Анна протянула руку и зависла ладонью над тёмными вихрами Алексея, прежде чем осторожно пригладить их. Грудь сдавило от страшной, всепоглощающей любви. Они – только её. Её и ничьи больше.

«Уважаемые дамы и господа, начинаем снижение в Международный аэропорт Шереметьево. Пожалуйста, приведите спинки кресел в вертикальное положение».

Нью-Йорк.

По животу прокатилась тугая волна тошнотворной тревоги. Анна сунула руку в объёмную сумку, достав на свет изрядно потрёпанный конверт из плотной бумаги. Края истрепались от бесчисленных «достать-посмотреть-убрать».

Внутри лежал документ, который разорвёт цепи. Постановление о разводе.

В графе «Ответчик» значилось: Аркадий Сандерс.

Она провела большим пальцем по тиснёным буквам. Этого мужчину она никогда не видела. Их брак был контрактом, деловой сделкой отчаявшегося отца с семьёй Сандерсов. Ей сказали, что Аркадий – затворник, обезображенный после трагической аварии, сломленный телом и духом. Призрак, за которого она вышла замуж чисто номинально.

Шесть месяцев она носила статус госпожи Сандерс, проживая в гостевом флигеле на задворках поместья, ни разу не встретив фиктивного мужа.

А потом её вышвырнули.

Через неделю после того ада в отеле – недели, почти стёртой из памяти туманом обезболивающих – прибыло письмо от семейных юристов. Её обвинили в аморалке. В супружеской неверности. Лишили содержания, прав и имени.

Они посмели думать, что она изменила.

Анна стиснула зубы. Беззвучный горький смех застрял в горле. Какая к чёрту измена? Её взял силой пьяный ублюдок в гостиничном номере! И из-за этого ублюдка она потеряла всё.

Но именно он дал ей троих детей.

Теперь ей нужны их паспорта. Нужно записать детей в школу, не озираясь через плечо. Нужно выкорчевать из своей жизни фамилию Сандерс с корнем, раствориться в воздухе.

«Я здесь только ради подписи, – прошептала она, глядя на наползающий горизонт серого Нью-Йорка. – Подпись, развод и бесследное исчезновение».

Шасси с визгом ударились о бетонку. Инерция швырнула вперёд, ремни безопасности до боли вжались в плечи.

«Мы сели? – громкий голос Виктора взрезал гул салона. Он протёр глаза и возбуждённо завертелся. – Я жрать хочу! Тут дают настоящую нью-йоркскую пиццу?»

– Тише, – Анна расстегнула ремень. – Сначала паспортный контроль, Виктор.

Алексей проснулся беззвучно. Никаких потягушек и зевков. Просто открыл глаза, защёлкнул обложку планшета и просканировал салон, задержав взгляд на указателях аварийного выхода. Пять лет от роду, а осознанность – как у ветерана спецназа.

«Выспался, гений?» – спросила Анна.

Алексей односложно кивнул.

«Перепады давления негативно сказываются на фазах быстрого сна», – отчеканил он.

Анна устало улыбнулась.

«Принято, профессор».

Она повернулась к Клаве, осторожно тронув её за плечо.

«Клава, котёнок, просыпайся. Мы в Нью-Йорке».

Девочка пошевелилась, прижимая медведя к лицу. Глубоко вздохнула, крошечный носик забавно дёрнулся. И вдруг личико исказилось гримасой отвращения и страха.

«Что такое?» – Анна тут же убрала волосы с лица дочери.

«Духами воняет, – пробормотала Клава. – И... ржавым железом».

«Это просто запахи большого города, солнышко».

«Нет, – глаза девочки распахнулись, зрачки затопили радужку первобытным ужасом. Она уставилась в сторону кабины пилотов. – Там пахнет нехорошей леди».

Анна нахмурилась. Нюх Клавы всегда граничил с мистикой. Если она чуяла беду, беда обычно стояла на пороге.

«Здесь нет никаких леди, – твёрдо отрезала Анна, хотя её сердце пропустило глухой удар. Она сгребла сумки, перекинув тяжёлый ремень через плечо. – Всё, мелочь. Берёмся за руки. Мёртвой хваткой. Не отпускать».

Они вклинились в медленный людской поток, заполняя проход.

Анна шагнула на телескопический трап, и затхлый воздух Нью-Йорка ударил в лицо. Тяжёлый, свинцовый, спёртый. Анна расправила плечи.

Он был похож на крышку гроба, которая захлопывается за твоей спиной.