Тайные тройняшки: Второй шанс миллиардера

Больше она не была просто женой. Она стала препятствием. И сегодня это препятствие решило сойти с дороги.

Всё началось с дождя.

«Земля к земле, прах к праху...»

Голос священника тонул в непрерывной барабанной дроби, которую отбивал ливень по туго натянутым куполам чёрных зонтов. Холодные струи прошивали шерстяное пальто насквозь, добираясь до самых костей.

Калерия Манаева стояла у разверстой могилы. Каблуки её туфель увязли в раскисшей грязи, которая, казалось, вот-вот поглотит её целиком. Чёрное платье, промокшее в первые же минуты на кладбище, прилипло к телу ледяной второй кожей.

Она не дрожала. Уже не могла. Тело, миновав стадию озноба, погрузилось в странное, онемевшее оцепенение.

Взгляд был прикован к гробу из красного дерева, медленно опускавшемуся в мокрую землю. Он казался непозволительно маленьким. Её мать была стихией, женщиной, чей смех и тепло заполняли любую комнату. Теперь от неё остался лишь ящик в земле.

Раскат грома сотряс небеса, и земля под ногами Калерии дрогнула. Словно сам мир треснул пополам, вторя той трещине, что уже несколько дней расползалась у неё в груди.

Она чуть повернула голову. Место рядом с ней пустовало.

Там, где должен был стоять её муж, Гордей Голованов, на траву падали лишь тяжёлые капли дождя. Человек, который три года назад перед этим же священником клялся быть с ней в горе и в радости.

Сейчас было горе. Чернее не придумаешь. А его не было.

«Наверное, в пробке застрял, милая, – прошептала сзади двоюродная сестра, пытаясь вложить ей в руку сухую салфетку. Та мгновенно раскисла на мокрой ладони бесполезным комком. – Сама же знаешь, что в городе творится в такую грозу».

Калерия не ответила. Она прекрасно знала, что творится в городе. И так же прекрасно знала, что у Гордея есть водитель, который знает все лазейки между Уолл-стрит и этим кладбищем.

Она достала из клатча телефон. Экран вспыхнул неестественно ярко на фоне серого дня. Ни одного пропущенного. Ни одного сообщения. Лишь уведомление от Дейли Мейл.

Палец замер над экраном. Не надо. Она знала, что не надо.

Но нажала.

Экран заполнила прямая трансляция. Внизу бегущей строкой: «Благотворительный гала-вечер „Золотая ночь"».

Камера скользила по бальному залу, сверкающему хрусталём и золотом. Фоном смешивались звуки струнного оркестра и гул светской толпы. И там, в самом центре кадра, был он. Гордей.

В сшитом на заказ смокинге от Том Форд, который она выбрала для него в прошлом месяце. Безупречный. Сухой. В тепле.

И не один.

За его руку цеплялась Клара Белова. В золотом, усыпанном пайетками платье с неприлично глубоким вырезом на спине. Она запрокинула голову, смеясь, и её идеальные белые зубы сверкнули в свете фотовспышек.

Заголовок под видео обновился в реальном времени: «Голованов и Белова: воссоединение года? Слухи крепнут, пока законная супруга отсутствует».

Отсутствует.

Калерия почувствовала, как низ живота пронзила острая, скручивающая судорога. Удар был почти физическим, жестокое напоминание о тайне, которую она хранила. Она швырнула телефон обратно в сумку и обеими руками с силой сжала живот.

«Только не сейчас, – беззвучно взмолилась она той жизни, что росла внутри. – Пожалуйста, не сейчас. Я ещё не могу развалиться на части».

Служба закончилась. Мимо потянулись скорбящие, их соболезнования падали в пустоту её души, как камни в колодец. Они касались её плеча, их взгляды метались на пустое место рядом, а в глазах плескалась острая, колючая жалость пополам с осуждением.

«Какой кошмар, – донёсся чей-то шёпот. – Совсем одна в такое время».

Калерия побрела к машине. Грязь засасывала туфли, каждый шаг давался с боем. Она села за руль своего скромного седана – «Майбах» забрал Гордей – и захлопнула дверь, отсекая шум дождя.

Вот теперь её затрясло. Неконтролируемая дрожь началась с пальцев и дошла до самой челюсти, заставляя зубы выбивать дробь.

Она набрала номер Гордея.

Гудок. Ещё один.

«Пожалуйста, ответь. Скажи, что это старое видео. Скажи, что ты уже едешь».

«Вы позвонили Гордею Голованову. Оставьте сообщение после сигнала».

Она сбросила вызов и набрала номер Гавриила, его помощника.

Тот ответил почти сразу.

«Госпожа Голованова?» – в его голосе слышалась паника.

«Где он, Гавриил?» – голос был хриплым, чужим.

«Совещание... экстренное, госпожа Голованова, – затараторил он. – Кризис... он никак не может уйти. Он ужасно себя чувствует, что пропустил службу».

И тут, за его голосом, Калерия услышала. Отчётливое крещендо скрипичного концерта. Звон бокалов. И высокий женский смех.

«Совещание, – без всякого выражения повторила она. – С оркестром?»

«Я... госпожа Голованова, тут связь плохая, в конференц-зале, мне нужно...»

Звонок оборвался.

Ранила не сама ложь, а её откровенная, наглая неубедительность. То, с какой лёгкостью он счёл её полной идиоткой, неспособной отличить правду от дешёвого фарса.

Вспыхнуло воспоминание: мамина рука в её ладони, хрупкая, почти бумажная, всего два дня назад: «Не дай ему погасить твой свет, Калерия. Ты была солнцем ещё до встречи с ним».

Калерия взглянула в зеркало заднего вида. На неё смотрел призрак. Бледное лицо, мокрые волосы прилипли к черепу, глаза красные, губы посинели от холода.

Она завела двигатель.

Дорога до Верхнего Ист-Сайда превратилась в размытое пятно из красных стоп-сигналов и дождевых разводов на лобовом стекле. Она не чувствовала ни руля, ни педалей, двигаясь на чистом автопилоте – так мозг защищает себя от полного коллапса.

Она вошла в пентхаус. Огромный, холодный, во льдистых серых и стерильно-белых тонах. Он был красив. И абсолютно безжизнен.

Скинув грязные туфли у порога, Калерия прошла в гостиную. Тишина давила на уши.

На стеклянном журнальном столике, рядом со стопкой глянцевых журналов по архитектуре, лежал подарочный пакет. Маленький, фирменного бирюзового цвета. Тиффани.

Калерия замерла. До её дня рождения было полгода. Их годовщина прошла две недели назад и была отмечена лишь сухим сообщением от его ассистента.

Дрожащими пальцами она раздвинула шуршащую бумагу.

Бриллиантовое колье. Изящное, безумно дорогое, из лимитированной коллекции.

Только оно было не для неё.

Рядом с коробочкой лежал незапечатанный конверт. Она вытащила открытку. Резкий, угловатый почерк Гордея.

«Для К. Чтобы заменить то, что ты потеряла. С днём рождения».

Сегодня был день рождения Клары.

Калерия уставилась на колье. Оно холодно сверкало в свете встроенных ламп. Он вспомнил о дне рождения бывшей подруги. Купил подарок. И оставил его здесь. Её охватил ледяной ужас. Это была не небрежность, не случайная жестокость – Гордей был слишком расчётлив для таких промахов. Это был умышленный акт войны. Дело рук Клары.

В этот момент на стене ожил телевизор, включившись по таймеру на вечерние новости.

Экран снова заполнили кадры с гала-вечера. Вот Клара, задувает свечи на огромном торте. А вот Гордей, стоит прямо за её спиной и, наклонившись, что-то шепчет ей на ухо. Клара зарделась, на её щеках вспыхнул очаровательный румянец.

Гордей улыбался.

Калерия не закричала. Звук, вырвавшийся из её горла, был гортанным, животным рыком. Она схватила тяжёлую хрустальную вазу с консольного столика – свадебный подарок его тёти – и со всей силы швырнула её через комнату.

ТРЕСК!

Стекло взорвалось о стену, осыпавшись на пол тысячей осколков. Грохот эхом пронёсся по пустому пентхаусу, став жирной точкой в конце трёх лет молчаливого терпения.

Она рухнула на диван. Адреналин отхлынул так же быстро, как и нахлынул, оставив после себя звенящую пустоту. Свернувшись в клубок, она притянула колени к груди.

Её рука снова легла на живот.

«Я не смогу, – прошептала она в темноту. – Я не позволю тебе расти в этом холодном доме. Не позволю видеть меня такой».

Она закрыла глаза, но улыбка Гордея, шепчущего на ухо Кларе, огнём отпечаталась на внутренней стороне век.