Перерождение богача: Моя месть пробуждается

Латунная ручка двойных дубовых дверей показалась Серафиме ледяной. Это было единственное холодное место в коридоре. Остальная часть тридцать четвёртого этажа «Инноваций Вэнса» была удушающе тёплой, гудящей невидимой, лихорадочной энергией технологической империи стоимостью в миллиард долларов. Но здесь, перед кабинетом мужа, воздух был неподвижен. Мёртв.

Её здесь быть не должно. Сегодня вторник. Вторник обычно предназначался для волонтёрства в библиотеке или организации архивов – работы, которую Иван позволял ей выполнять. Три года Серафима играла роль декоративной, молчаливой жены. Эту роль она выбрала сама, это был необходимый камуфляж. После взрыва в Мали пять лет назад, который едва не сломал её тело и разум, ей нужно было место, где можно было бы исчезнуть. Иван Воронцов с его обыденными амбициями и безопасной жизнью стал таким убежищем. Но теперь она исцелилась. Феникс просыпался.

Но она забыла зарядное устройство для телефона. Тривиальная, глупая причина для развода.

Её рука сжала металл. Она собиралась нажать на ручку, когда услышала это.

Смех.

Это был не смех Ивана. Его смех был отработанным, резким лаем, который он использовал в залах заседаний, чтобы продемонстрировать своё превосходство. Этот звук был низким, гортанным и женственным. Он вибрировал сквозь тяжёлое дерево и оседал прямо в желудке Серафимы, превращая выпитый за завтраком кофе в кислоту.

Она знала этот смех. Сусанна Тихонова. Её «лучшая подруга». Женщина, которая три года назад помогла ей выбрать свадебное платье. Женщина, которая в настоящее время была директором по маркетингу этой компании.

Серафима не постучала. Она не объявила о своём приходе. Время для вежливости испарилось в тот момент, когда смех достиг её ушей.

Она нажала на ручку. Механизм щёлкнул – резкий, механический приговор, – и дверь распахнулась.

Сцена внутри была не просто предательством, это было клише. Дешёвая, пошлая сцена из фильма, который она выключила бы за предсказуемость.

Иван сидел на кожаном диване, галстук был ослаблен, а белая рубашка расстёгнута на воротнике. Сусанна сидела на нём верхом, юбка задралась высоко на бёдрах, а голова запрокинулась назад. Они были клубком конечностей и амбиций.

Дверь, ударившаяся об ограничитель, прозвучала как выстрел.

Сусанна соскочила с него не со стыдом, а с раздражением. Она поправила юбку, проведя пальцами по ткани с такой небрежностью, что у Серафимы помутнело в глазах. Иван сел. Он не выглядел виноватым. Он не выглядел испуганным.

Он выглядел раздражённым. Как будто она была официанткой, которая принесла ему не тот заказ.

«Серафима, – сказал Иван, поправив галстук резкими, но точными движениями. – Ты не стучишь?»

Его наглость выбила воздух из комнаты. Он не пытался найти оправдание. Он отчитывал её за манеры.

Серафима стояла в дверном проёме. Она почувствовала странное ощущение в груди, как будто её сердце перестало биться и просто вибрировало о рёбра. Она посмотрела на Сусанну. Помада Сусанны размазалась – ярко-красная, которая, по её словам, была «слишком смелой» для жены.

«Нам нужно поговорить», – сказала Серафима. Её голос удивил её. Он не дрожал. Он был ровным. Мёртвым.

Сусанна ухмыльнулась. Это было микродвижение, появившееся и исчезнувшее за секунду, но Серафима его заметила. Это был взгляд человека, который выиграл игру, о начале которой другой игрок даже не подозревал.

«Дорогая, – сказала Сусанна, её голос сочился фальшивой заботой. – Это выглядит плохо, я знаю. Но мы с Иваном просто... обсуждали стратегию».

«Стратегию, – повторила Серафима. Она вошла в комнату. – Теперь мы так это называем?»

Ковёр был толстым, поглощая звук её дешёвых туфель.

Иван встал. Он отошёл за свой массивный стол из красного дерева, поставив мебель между ними как щит. Там он чувствовал себя в безопасности. Могущественным.

«Не драматизируй, Серафима. Ты истеришь. Иди домой. Мы поговорим позже».

Он махнул рукой, отмахиваясь. Как будто она была собакой, которую можно прогнать от обеденного стола.

Серафима потянулась к своей сумке. Это была старая холщовая сумка, которую она носила ещё до того, как стала Вэнс. Иван её ненавидел. Он говорил, что она выглядит бедной.

Она вытащила толстый конверт из плотной бумаги. Она носила его несколько дней, споря, колеблясь. В нём содержался черновик петиции, которую она распечатала в библиотеке.

Она бросила его на стол. Он приземлился с лёгким шлепком на полированное дерево.

«Я подаю на развод», – сказала она.

Последовавшая тишина была тяжёлой, давящей на уши.

Иван посмотрел на конверт, затем на неё. Из его горла вырвался смех – тот короткий, лающий звук.

«Ты? Бросишь меня? С какими деньгами, Серафима? У тебя ничего нет. Ты ничто без меня».

Сусанна подошла к столу, прислонившись к нему бедром, выравниваясь с ним. Визуальный образ был ясен: они против неё.

«О, милая, – проворковала Сусанна, её голос был приторно-сладким. – Не будь опрометчивой. Куда ты пойдёшь? Обратно в трейлерный парк?»

Серафима проигнорировала её. Она встретилась взглядом с мужем.

«Непримиримые разногласия. Я хочу чистого разрыва».

Иван взял пакет. Он с презрением пролистал единственную страницу.

«Ты ничего не хочешь? Никаких алиментов? Никакого дома?»

«Я просто хочу уйти», – заявила Серафима. Её руки были сцеплены перед собой, чтобы скрыть дрожь пальцев. Не от страха. От ярости.

Иван отбросил бумагу.

«Хорошо. Потому что ты всё равно не получишь ни копейки. У меня есть железные брачные контракты. Выйдешь за эту дверь – выйдешь такой же нищенкой, какой я тебя нашёл».

«Я в курсе», – тихо сказала Серафима. Она развернулась. Вид их – Ивана высокомерного и Сусанны, выглядящей как кошка, которая съела сливки, – не доставил ей радости. Только усталость.

«Подожди, – сказал Иван. Его голос изменился, став мрачнее. – От Вэнса просто так не уходят. Пока я не скажу, что всё кончено».

Он бросился вокруг стола.

«Ты никуда не пойдёшь, пока мы не обсудим, как ты собираешься преподнести это прессе!»

Он потянулся к ней. Его рука сжала её запястье, хватка была сильной.

В этот момент Серафима не думала. Инстинкт вспыхнул, но она подавила желание ударить. Она была здесь не солдатом, а женой.

Она отдёрнула руку, используя пот на коже в своих интересах, отчаянно выкручиваясь. Она сильно наступила ему на подъём – неуклюжее, отчаянное движение испуганной женщины.

«Отпусти!» – закричала она.

Иван вскрикнул, удивлённый внезапной болью в ноге, и его хватка ослабла. Серафима отшатнулась, ударившись плечом о дверной косяк.

Он уставился на неё широко раскрытыми, злыми глазами. Он никогда не видел, чтобы она сопротивлялась, даже неуклюже. Он ожидал слёз, а не сопротивления.

Серафима стояла в коридоре, сжимая запястье, где его пальцы оставили красные следы. Её сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица.

«Увидимся в суде, Иван».

Она развернулась и направилась к лифтам. Она не бежала. Она шла в ритме, заставляя себя дышать.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Она добралась до лифта. Нажала кнопку. Двери раздвинулись. Она вошла внутрь.

Когда двери закрылись, отрезав вид на мужа, кричащего её имя, Серафима Рыкова наконец выдохнула. Её ноги подкосились. Она сползла по металлической стене лифта, пока не упала на пол. Она прижала колени к груди и уткнулась лицом в ладони.

Она не плакала. Не могла. Та часть её, которая могла плакать, умерла давным-давно.