Случайная Беременность

Я смотрю на документ, который только что стёр последние крупицы моего здравомыслия.

Я ущипнула себя так много раз, что моя кожа стала ярко-розовой. И всё же... так и не проснулась от этого кошмара, который, кажется, стал моей жизнью и реальностью.

Доктор Иванов сидит напротив меня, сложив руки на светло-коричневой папке, и смотрит куда угодно, только не на моё лицо.

«Можете... можете повторить?» – я спрашиваю доктора в надежде, что в первый раз мне послышалось. Потому что это не может быть правдой.

«Мне жаль, Александра, – его голос звучит тихо, в нём нет той профессиональной уверенности, которая обычно ему присуща. – В лаборатории произошла канцелярская ошибка. Путаница с маркировкой во время извлечения из криоконсервации».

«Что... что это значит?»

Он неловко меняет позу в кресле: «Эмбрион, который мы имплантировали... он был создан не из образцов Алексея Соколова. Использованная сперма принадлежала другому донору».

Я обхватываю себя руками за талию, чувствуя лёгкую округлость живота сквозь тонкую ткань платья в цветочек. Этот ребёнок – мой якорь. С тех пор как месяц назад машину Алексея занесло на мокром от дождя трассе, эта беременность была единственным, что удерживало меня на плаву. Врачи сказали, что Алексей может никогда не выйти из комы, и его родители умоляли меня использовать образцы, которые он заморозил ещё до нашей помолвки. Они хотели, чтобы частичка его продолжала жить, и я хотела этого ещё больше.

«Нет, – говорю я, медленно качая головой. Мой голос звучит так спокойно, что это удивляет меня саму. – Нет, это неправильно. Мы... мы использовали образец Алексея. Мы так договаривались. Под этим я подписывалась».

«Александра...»

«Я неделями проходила лечение, – резко обрываю я его, и спокойствие в моём голосе исчезает. – Гормоны, уколы, анализы крови. Вы говорили мне, что всё в порядке, что всё получится».

«Всё и получилось. Вы беременны, – затем его голос стихает. – Но биологический отец – не Алексей Соколов».

Слеза скатывается по моей щеке прежде, чем я успеваю её остановить, и я сердито смахиваю её.

«Это не мой ребёнок», – уверенно говорю я, словно моя уверенность может стереть правду.

«Это ваш ребёнок. Генетически вы являетесь матерью».

Я несколько секунд сверлю его взглядом, а затем смеюсь – это горький, лишённый веселья звук: «Это не мой ребёнок от моего жениха. Я хотела малыша от человека, которого люблю. От человека, за которого собираюсь выйти замуж. Я всё делала правильно, следовала каждому шагу, доверяла вам».

«Я понимаю, насколько это тяжело...»

«Нет, не понимаете! – кричу я, ударяя трясущимися руками по столу. – Вы не понимаете, что это значит».

Потому что Алексей может никогда не очнуться. Потому что этот ребёнок должен был стать единственной его частичкой, которая у меня останется. Потому что я построила всё своё будущее вокруг этого.

«Мне жаль».

«Вам жаль? – усмехаюсь я. – Вы не мой багаж потеряли, доктор. Вы потеряли последнюю живую частичку моего жениха. Алексей в коме. Он может никогда не очнуться, а вы накачали меня... чем? ДНК какого-то случайного парня?»

Ирония застревает в горле, как таблетка с острыми краями. Я провела шесть недель, накачивая себя гормонами и покрывая бёдра синяками от иголок.

«Я хочу избавиться от него, – спокойно говорю я. – Прервите беременность. Мы повторим цикл. Я не собираюсь вынашивать "ошибку кодировки"».

«Госпожа Александра. Совет больницы готов предложить вам компенсацию в размере ста миллионов рублей, – быстро продолжает доктор Иванов, побледнев в лице. – Вместе с полным возвратом средств и лучшим дородовым уходом, который только можно купить за деньги, при условии, что вы подпишете соглашение о неразглашении».

Я встаю так резко, что мой стул со скрипом царапает линолеум. Сто миллионов рублей. Они хотят откупиться от меня за чужого ребёнка. Я смотрю на дипломы в рамках на его стене, на анатомические плакаты, на маленькие пластиковые модели зарождения жизни, и чувствую, как волна жара обдаёт мою шею. Мне кажется, что кожа стала слишком тесной для моего тела.

«Сто миллионов рублей?» – шепчу я. Ещё одна слеза скатывается по моему лицу, и это леденящее спокойствие возвращается. Я балансирую между спокойствием и яростью, и у меня нет никакой возможности это контролировать.

«Я... я не хочу ваших денег. Я хочу, чтобы это, – я указываю на свой живот, – исчезло».

Выражение его лица становится напряжённым: «Боюсь, это может быть нецелесообразно...»

«Мне всё равно. Избавьтесь. От. Него».

«Это будет ошибкой».

Голос звучит как низкая вибрация, властный и холодный. Я резко оборачиваюсь и вижу мужчину, стоящего в дверном проёме – он высокий, широкоплечий, одет в дорогой на вид тёмно-серый костюм. Его глаза – пронзительного, безжалостного серого цвета, и они устремлены прямо на меня.

Доктор Иванов вскакивает так быстро, что едва не спотыкается: «Господин Волков... Я не знал, что вы в здании».

«Я имею свойство действовать быстро, когда с моими активами обращаются ненадлежащим образом, доктор», – говорит мужчина. Он шагает в кабинет, и пространство внезапно кажется вдвое меньше, но не смотрит на доктора – смотрит на меня, изучая с холодным, хищным напряжением.

Его присутствие настолько подавляющее и пугающее, что я почти чувствую потребность отступить на шаг. Но я этого не делаю. Я изо всех сил, каждой клеточкой своего тела, пытаюсь сохранить самообладание.

Господин Устрашитель лезет в карман и бросает на стол плотную матово-чёрную визитную карточку: Дмитрий Волков. Генеральный директор, промышленная корпорация Волковых.

Мои губы слегка приоткрываются. Это человек, который фактически автоматизировал половину логистических фирм в стране. Он – «Призрак Уолл-стрит».

«Я биологический отец ребёнка, которого вы носите, – в его тоне нет извинений; это констатация факта. – И я не намерен позволять вам делать аборт. Выносите беременность до конца. Передайте ребёнка мне в момент его рождения, и я переведу десять миллиардов рублей на любой счёт по вашему выбору».

Я делаю шаг назад, пока мои икры не упираются в гостевой стул. Я смотрю на него, у меня перехватывает дыхание. Моё спокойствие сменяется тем самым горячим чувством в груди, и я сжимаю кулаки: «Вы сумасшедший».

Глаза доктора Иванова расширяются, а Господин Устрашитель хмурится: «Что?»

«Вы сумасшедший, – повторяю я. – Мой жених лежит в больнице в коме, а вы думаете, что можете заплатить мне, чтобы я родила вашего ребёнка, а не его?»

«Двадцать миллиа...»

«Мне плевать на ваши деньги! – я срываюсь на крик. – Я хочу вернуть свою жизнь. Я хочу ребёнка от моего жениха».

Выражение лица Дмитрия не смягчается. Скорее наоборот, оно каменеет: «Деньги покупают время, госпожа Смирнова. А прямо сейчас у вас его нет».

«Что это значит?»

Он подаёт знак доктору Иванову, который протягивает мне ещё одно заключение со своего стола: «Ваши последние анализы пришли сегодня утром. Слизистая оболочка вашей матки... она значительно тоньше, чем мы ожидали. Гормональный стресс от этого цикла ЭКО вызвал серьёзное рубцевание».

Он делает паузу, смотрит на Дмитрия, затем снова на меня: «Если вы прервёте эту беременность, ущерб будет необратимым. Вероятность успешной второй имплантации практически равна нулю. Вы навсегда останетесь бесплодной».

У меня кружится голова, и я чувствую, что вот-вот потеряю сознание: «Это... это неправда. Вы можете сделать мне какой-нибудь укол. Вы можете провести операцию».

«Это невыполнимые варианты, госпожа Александра».

Мечта о доме с качелями из автомобильной шины, о маленьком мальчике с растрёпанными светлыми волосами Алексея – всё это начинает испаряться, как туман. Если я покончу с этим, я покончу со всем. Я никогда не стану матерью: ни ребёнку Алексея, ни какому-либо другому ребёнку.

«Подумайте об этом, – говорит Дмитрий, и его голос снижается до шёлкового шёпота. – Вы оставляете ребёнка. Вы реализуете свой биологический потенциал. Вы получаете состояние, которое гарантирует, что вам больше ни дня в жизни не придётся работать. А потом вы сможете завести ещё одного ребёнка со своим женихом. Всё, о чём я прошу, это...»

Он замолкает, когда видит, как на моих глазах наворачиваются свежие слёзы. Что-то смягчается в выражении его лица, но это длится всего одну секунду.

«Моё», – заканчивает он.

Головокружение усиливается, и теперь я не могу дышать. Слишком много информации. Мне нужно увидеть Алексея. Нужно коснуться его руки и сказать, что мне жаль, что я его подвела.

Словно вселенная прочитала мои мысли, мой телефон на столе начинает вибрировать. Я бросаюсь к нему в ту же секунду, как вижу на экране имя матери Алексея.

«Александра! – всхлипывает она, как только я отвечаю. – Александра, приезжай в больницу. Немедленно! Алексей... он открыл глаза. Он очнулся!»

Я не говорю Дмитрию Волкову ни слова, даже не смотрю на него. Я бегу – мчусь по больничным коридорам. Моё сердце – как барабан, выбивающий одно-единственное имя: Лёша. Лёша. Лёша.

Я добегаю до отделения реанимации, мои лёгкие горят. Я замедляю шаг, приближаясь к палате 402, моя рука дрожит, когда я тянусь к ручке. Я хочу ворваться внутрь, броситься ему на шею, сказать, что мы вместе разберёмся с этой неразберихой с ребёнком.

Но дверь приоткрыта на пару сантиметров. И изнутри я не слышу ни писка мониторов, ни ровного дыхания идущего на поправку пациента, а приглушённый, знакомый всхлип.