Слишком поздно для сожалений: Триумф брошенной любовницы

Алевтины

л шин по асфальту. За рулем сидел Григорий. Он крепко сжимал руль, стиснув зубы

бе не обязательно это делать. Ты можешь прост

овой, глядя на беск

росто нужно закончить дела. Т

осады. Он знал, что мне больно, но также знал и о моем упрямстве. Он видел,

л он, скорее себе, чем мне. -

посмотрел на меня - дол

твительно

ла слабу

ердый камень ужаса. Мендосино был пустошью, печально известной своей изоляцией и враждебными местными жителями, ко

, скорее для себя, чем для нег

ые, зловещие тени легли на пустынный пейзаж. Центр обработки данных был внушительным брут

кого, захудалого мотеля, ко

нибудь понадобится,

ла, что не стану. Это была моя бит

омплекс, враждебные взгляды немногочисленного местного персонала, гнетущая тишина, нарушаемая лишь гулом древних сер

а ледяной ветер хлестал со всех сторон. Вскоре дорога превратилась в узкую, грунтовую тропу, пор

. Высокий, широкоплечий, от него слабо пахло

его голос был невнятным, угрож

попятилась, лихорадочно соображая. Никто н

шая ветка дерева, толстая и тяжелая. Адреналин хлынул

- крикнула я. Голос сорвал

плечу. Он взревел, скорее от удивления, чем от боли, но это дало мне драгоценную секунду. Я ра

ала в кармане телефон, но раненая рука была неуклюжей, и я не могла разблокировать экран. В отчаянии

ький камень в груди. Ну конечно. Он, наверное,

и скрылся в темных зарослях. Я слышала, как его шаги приближаются, его тяжелое дыхание. Я вскочила на ноги, не

я, я выскочила на главную дорогу. Мимо, как по волшебству, проезжало такси. Я отчаянно за

ла я, падая на заднее сиденье. -

ал в темноте, там, где я его уронила. На экране высве

рядке? Ты звонила. Я был с Екатериной на ее праздничном ужи

ция. Сияющий Денис, обнимающий Екатерину. Они стояли на сцене и пели дуэтом какую-то слащав

здушии его сообщения, или в публичной демонстрации чувств к Екатерине. Дело было в осознании того, что я была по-настоящему одна. Человек, указанный у ме

- растворилось в ничто. По сравнению с первобытным, животным ужасом борьбы за свою

, перевязала мне руку, заварила горячий чай и просидела со мной всю долгую, молчаливую