Тайная личность отвергнутой жены-миллиардерши

Спичка вспыхнула – маленькая, яростная оранжевая вспышка в полумраке комнаты. Ева Соловьёва смотрела, как пламя пожирает дерево, и запах серы на мгновение перебил аромат дорогого жаркого, остывающего на обеденном столе. Она зажигала свечу уже в третий раз. В третий раз ждала, пока воск расплавится и застынет, считая минуты, пока пламя не начнёт обжигать кончики пальцев.

Она задула её. Дымок тонкой серой лентой взвился вверх, растворяясь под высокими потолками пентхауса в Центральном районе, который так и не стал для неё домом. Он казался музейным залом, а она – случайным посетителем без билета.

Ева взяла телефон. Ни сообщений. Ни пропущенных звонков. Экран был чёрным зеркалом, отражавшим её бледное, встревоженное лицо. Сегодня была их третья годовщина свадьбы.

Она коснулась маленькой бархатной коробочки, лежавшей рядом с его пустой тарелкой. Внутри был платиновый зажим для галстука, который она придумала сама, с маленьким сапфиром на обратной стороне, о котором знал бы только он. Незаметный. Скромный. Совсем как их брак.

Сегодня утром Сергей Маслов, попивая эспрессо, посмотрел на неё, словно на пустое место. Он не упомянул о дате. Даже о погоде не заговорил. Просто проверил часы, поправил манжеты и ушёл.

Тишина в квартире была тяжёлой, давила на барабанные перепонки. Это была физическая тяжесть, удушающая и холодная.

И тут зазвонил телефон.

Звук в тихой комнате был таким резким, что Ева вздрогнула и ударилась коленом о ножку стола. Она бросилась к телефону, сердце подпрыгнуло к горлу. Сергей. Это должен быть он. Он опоздал, он извиняется, он уже едет.

Но имя на экране было не Сергея.

Больница Святого Иуды.

Кровь так быстро отхлынула от её лица, что у неё закружилась голова. Дрожащими пальцами она провела по иконке, чтобы ответить.

«Алло?» – её голос был лишь срывающимся шёпотом.

«Госпожа Маслова? Это доктор Уваров, – голос на том конце провода был профессиональным, отрывистым и лишённым той теплоты, которую врачи обычно пытаются изобразить. – Я звоню по поводу вашей бабушки, бабушки Соловьёвой».

«С ней всё в порядке? – Ева вскочила, её стул громко заскрежетал по полу. – Она опять упала?»

«Вам нужно немедленно приехать в больницу, госпожа Маслова. У неё остановилось сердце. Мы делаем всё возможное, но...»

Остаток фразы потонул в белом шуме. У Евы подкосились колени, и ей пришлось схватиться за край обеденного стола, чтобы не упасть на пол. Комната поплыла.

«Я еду», – выдохнула она.

Она не схватила пальто. Не задула остальные свечи. Она схватила ключи от машины, оставив на столе подарок на годовщину, похожий на надгробие для брака, который и так был уже мёртв, и выбежала за дверь.

Дождь в Ветрограде был безжалостным. Он хлестал по лобовому стеклу её скромного седана, размывая неоновые огни города в красные и жёлтые полосы. Ева вела машину с отчаянием, граничащим с безумием. Она посигналила жёлтому такси, которое вильнуло на её полосу, и ударила кулаком по рулю.

«Давай!» – закричала она, хотя водитель не мог её услышать. Горячие, жгучие слёзы застилали ей глаза, смешиваясь с отблесками уличных фонарей.

Бабуля была всем, что у неё осталось. Единственным человеком, который когда-либо смотрел на Еву и видел в ней личность, а не обузу. Не объект благотворительности. Если бабули не станет...

Ева бросила машину у входа в приёмное отделение, не обращая внимания на крики охранника о зоне, где «Парковка запрещена». Она вбежала в автоматические двери, и запах антисептика и половой мастики ударил в неё, как стена.

«Бабушка Соловьёва, – задыхаясь, произнесла она, вцепившись в стойку регистрации. – Где она?»

Медсестра за стеклом медленно подняла голову, её глаза выражали сочувствие. «Палата 402. Но доктор уже там».

Ева не стала ждать лифта. Она побежала по лестнице, лёгкие горели, ноги казались свинцовыми. Она ворвалась в коридор четвёртого этажа. Здесь было жутко тихо. Слишком тихо.

Из палаты 402 вышел доктор Уваров. Он стянул хирургическую маску, лицо его было мрачным. Он посмотрел на Еву – мокрые волосы прилипли к лицу, грудь тяжело вздымалась – и медленно покачал головой.

«Мне жаль, госпожа Маслова».

Эти слова ударили её, как физический удар в живот. Ева попятилась и ударилась спиной о холодную стену коридора.

«Нет, – прошептала она. – Нет, вы сказали, что пытаетесь. Вы сказали...»

«Мы сделали всё, что могли. Её сердце просто... не выдержало».

Ева оттолкнула его. Она должна была увидеть. Должна была убедиться, что это не ошибка.

Она вошла в палату. Аппараты молчали. Мониторы погасли. Бабуля лежала на кровати, казавшаяся меньше, чем когда-либо. Её кожа уже приобрела восковую, серую бледность.

«Бабуля?» – Ева подошла к кровати, её ноги дрожали так сильно, что она едва держалась на ногах. Она протянула руку и взяла бабушкину руку. Она остывала.

Крик нарастал у неё в горле, дикий, рваный, но застрял там, душа её. Она рухнула на край кровати, уткнувшись лицом в бабушкины простыни, и безудержно зарыдала. Горе физически разрывало ей грудь, пустота разверзлась, чтобы поглотить её целиком.

«Не оставляй меня, – умоляла она в тишину. – Пожалуйста, не оставляй меня здесь одну».

Она пробыла там минуты, а может, и часы. Время потеряло свои очертания.

Когда рыдания сменились сухими, отрывистыми всхлипами, до её носа донёсся запах. Он был слабым, витавшим в воздухе над больничным запахом антисептика.

Тяжёлый. Цветочный. Приторный.

Ева подняла голову, принюхиваясь. Бабуля никогда не пользовалась духами. У неё была аллергия на сильные запахи. От них у неё начиналась мигрень.

Ева повернулась к медсестре, которая тихо прибирала медицинский лоток в углу.

«Кто здесь был?» – спросила Ева. Голос её был хриплым, но в нём появилась внезапная, острая нотка.

Медсестра замерла. Она не сразу обернулась. Она теребила планшет, её плечи были напряжены.

«Только медперсонал, мэм», – пробормотала медсестра.

«Лгунья, – Ева встала. Горе всё ещё было здесь, тяжёлое и сокрушительное, но в его центре вспыхнула искра гнева. – Я чувствую запах. Кто-то здесь был. Кто-то, от кого пахло сильными духами».

Медсестра наконец повернулась. Она избегала взгляда Евы. «З-заходила одна... знакомая семьи. Просто занесла цветы. Но она ушла до того, как остановилось сердце».

«Кто?» – потребовала Ева, шагнув ближе.

«Я... я не запомнила имени».

Ева знала этот запах. Это была удушливая гардения, тот самый аромат, который она чувствовала на воротничках Сергея, когда он поздно возвращался домой. Фирменный запах, который витал в лифтах здания Малоунов.

Клара Серова.

Ярость, горячая и ослепляющая, вспыхнула в её жилах. Клара была здесь. Клара, которая три года превращала жизнь Евы в сущий ад, которая насмехалась над бедностью бабули, была в этой комнате прямо перед тем, как бабуля умерла.

В коридоре раздались шаги. Твёрдые. Властные. Звук дорогих кожаных туфель, целенаправленно стучащих по линолеуму.

Ева повернулась к двери как раз в тот момент, когда вошёл Сергей Маслов.

Он был безупречен. Его костюм сидел идеально, ни единой складки, несмотря на дождь на улице. Он выглядел так, будто только что вышел с заседания совета директоров, что, вероятно, так и было. Он казался совершенно неуместным в этой комнате смерти и горя.

Он не бросился к ней. Не раскрыл объятий. Он остановился в метре от неё, его тёмные глаза обвели комнату, оценивая ситуацию с холодным безразличием человека, подсчитывающего убытки в электронной таблице.

«В котором часу она умерла?» – спросил Сергей, глядя мимо Евы на доктора Уварова.

Ева уставилась на мужа. Она дрожала, её мир только что рухнул, а он спрашивал о времени смерти, словно сверялся с расписанием поездов.

«В 19:42», – тихо ответил доктор.

Сергей кивнул. Наконец он посмотрел на Еву. В его взгляде не было ни мягкости. Ни жалости. Лишь лёгкое раздражение, словно её горе было досадной помехой его вечеру.

«Она была здесь, – сказала Ева, её голос дрожал от смеси скорби и ярости. Она указала дрожащим пальцем на пустое место рядом с кроватью. – Клара была здесь».

Сергей нахмурился, между его бровями пролегла глубокая складка. «Ева, прекрати. У тебя истерика».

«Я чувствую её духи, Сергей! Спроси медсестру! Она была здесь, а потом бабуля умерла! – Ева схватила Сергея за лацканы, отчаянно желая, чтобы он поверил ей, чтобы хоть раз оказался на её стороне. – Она что-то сделала. Я знаю, что сделала».

Сергей осторожно, но твёрдо снял её руки со своего костюма. Он на секунду сжал её запястья, создавая между ними дистанцию.

«Клара сегодня на благотворительном вечере. Я видел фотографии в прессе, – сказал Сергей спокойным, покровительственным тоном. – Ты горюешь и надумываешь себе лишнего. Не ищи злодея там, где его нет».

«Проверь журнал посетителей!» – закричала Ева, отстраняясь от него.

Сергей вздохнул, проверяя часы. «Медсестра уже сказала мне, что журнал не обновлялся с утренней смены. Ева, возьми себя в руки. Сцены её не вернут».

«Сцены? – Ева рассмеялась ломаным, истеричным смехом. – Моя бабушка умерла, а тебя волнуют сцены?»

«У меня через час встреча с советом директоров, – сказал Сергей, поправляя пиджак. – Я обо всём распорядился. Внизу ждёт машина, чтобы отвезти тебя домой».

Он повернулся, чтобы уйти. Вот так просто.

Ева перевела взгляд с неподвижного, холодного тела бабули на удаляющуюся спину мужа. И осознание ударило её сильнее, чем новость о смерти.

Она была одна. По-настоящему, совершенно одна.

Слёзы прекратились. Дрожь унялась. Что-то внутри её груди, что-то хрупкое и полное надежды, что она лелеяла три года безлюбовного брака, наконец сломалось.