Хоккейный волшебник

- Игра началась, братец, - прошептала она в пустоту дороги.

Слова превратились в облачко пара на ледяном ветру, обещание, брошенное вслед гаснущим красным огням, которые только что предали ее. Еще минуту назад она была внутри этого пузыря из тепла и кожи. Теперь она была снаружи. И история того, как она здесь оказалась, началась со звука.

Тяжелые железные ворота исправительного лагеря в глуши застонали, раздвигаясь. Это был звук, похожий на вопль умирающего животного - скрежет металла о ржавый металл.

Светлана Яровая даже не дрогнула.

Она стояла по ту сторону периметра. Ветер швырял песок и крошку ей в лицо. Кожа казалась натянутой до предела, словно маска. Глаза были сухими. Ей казалось, что она не моргала уже несколько часов.

Ключник, человек с шеей толщиной в пень, швырнул прозрачный пластиковый пакет в грязь у ее ног.

- Удачи, 402-я, - буркнул он.

Он не назвал ее по имени. Три года она не слышала своего имени, произнесенного иначе как с презрением.

Светлана уставилась на пакет. Внутри лежали зубная щетка, дешевая расческа и маленький блокнот в кожаном переплете. Это не было украдено; это было то, что она заслужила право оставить себе благодаря чистому, упрямому выживанию. Секрет, который она проносила, каждое утро вшивая его в подкладку худи в течение месяца. Это была ее жизнь. Это было все, чем она владела.

Она наклонилась. Позвоночник отчетливо хрустнул. Ее движения были скованными, рассчитанными, как у несмазанного механизма. Она схватила пакет прежде, чем ветер успел его подхватить.

На горизонте появился черный удлиненный «Линкольн Навигатор», прорезая пыльные облака. Он выглядел как катафалк.

Машина остановилась ровно в трех метрах от нее.

Водитель вышел. На нем были белые перчатки. Он открыл заднюю дверь, его взгляд на долю секунды метнулся к ее лицу, прежде чем отвернуться. Там была жалость. Светлана ненавидела жалость больше, чем Ключника.

Она пошла к машине. Каждый шаг был переговорами с собственным телом. Левая нога - упор. Правая - слегка подволочь. Не хромать. Не показывать им, что ты сломлена.

Она скользнула на заднее сиденье. Дверь захлопнулась с глухим стуком, запечатывая ее в вакууме тишины и дорогой кожи.

Глеб был там.

Ее брат был одет в темно-синий костюм, который, вероятно, стоил больше, чем весь годовой бюджет лагеря. Он печатал что-то в телефоне, нахмурив лоб от раздражения. Он не поднимал глаз целую минуту.

В машине пахло сандаловым деревом и кондиционированным воздухом. От этого у Светланы скрутило живот. Она привыкла к запаху хлорки и немытых тел.

Глеб наконец поднял глаза. Его взгляд скользнул по ней.

На ней были серые спортивные штаны и безразмерное худи, которые лагерь выдал ей при освобождении. Они были в пятнах и пахли сырым складом.

Нос Глеба сморщился. Он достал из кармана шелковый платок и прижал его к лицу.

- Три года, - сказал он, его голос звучал приглушенно из-за шелка. - Я думал, ты научишься хоть какой-то гигиене. Могла бы принять душ.

Светлана смотрела прямо перед собой. Ее взгляд был расфокусирован, устремлен на перегородку между ними и водителем. Она молчала.

Тишина была первым оружием, которое она выковала во тьме.