Хоккейный волшебник

Черный «Линкольн» скользил по элитному району, словно одинокий катафалк. Аглая Вольская прижалась лбом к прохладному тонированному стеклу.

Снаружи город расплывался пятном из стали и амбиций, но внутри воздух был спертым, переработанным сотни раз.

Она опустила взгляд на свои ноги.

Парусиновые кеды обтрепались по краям, белая резина пожелтела от времени и грязных полов казенного учреждения. Несколько недель назад она выдолбила правый каблук, чтобы спрятать там свой самый ценный актив - микродиктофон, купленный на криптовалюту, намайненную на библиотечном компьютере.

На фоне девственно чистых ковриков с глубоким ворсом эти кеды смотрелись как гноящаяся рана.

Перегородка зажужжала. Стекло опустилось не полностью, лишь на щель, достаточную, чтобы в зеркале заднего вида появились глаза водителя.

Он посмотрел на нее так, как смотрят на жирное пятно на шелковой рубашке. Нажал кнопку, и стекло поползло вверх, замуровывая ее. Он прибавил громкость радио, заглушая сам факт ее существования.

Машина замедлила ход. Они приближались к кованым воротам поместья Вольских.

Охранник в будке замешкался. Он сверился со списком, посмотрел на машину, снова на список. Три секунды. Ему потребовалось три полных секунды, чтобы решить, позволено ли ей войти в место, которое по закону считалось ее домом.

Автомобиль остановился у подножия известняковых ступеней.

Водитель не вышел. Он щелкнул замком багажника и стал ждать.

Аглая открыла дверь. Влажная жара летнего города ударила в лицо, густая и удушливая. Она прошла к багажнику, вытащила свою единственную, потрепанную брезентовую сумку и закинула ее на плечо.

Савельич, дворецкий, служивший семье Вольских еще до рождения Аглаи - и до того, как ее выбросили, - стоял на верхней ступеньке.

Он не поклонился. Он не улыбнулся.

Он вытянул руку, жестко указывая указательным пальцем в сторону дома.

Вход для прислуги. Дверь для черни.

Аглая поправила лямку на плече. Металлическая пряжка впилась в ключицу. Она посмотрела на Савельича.

Она не сверлила его взглядом и не умоляла. Она просто смотрела сквозь него, ее глаза были темными и немигающими, лишенными того подобострастия, которого он ожидал.

Она ступила на первую ступеньку. Затем на вторую. Она прошла мимо его вытянутой руки, словно это была ветка дерева, загораживающая тропинку.

Савельич набрал воздуха, чтобы заговорить, отчитать, возможно, даже физически преградить ей путь.

Аглая слегка повернула голову. Их взгляды встретились.

Это был взгляд, который она отточила в общих душевых детского дома, взгляд, который говорил, что насилие - это язык, которым она владеет в совершенстве.

Савельич замер. Его рука опустилась.

Она толкнула тяжелые дубовые двери.

Холл встретил ее агрессивной атакой света. Хрустальная люстра, достаточно огромная, чтобы раздавить малолитражку, свисала с трехэтажного потолка, преломляя свет в тысячу колющих кинжалов.

Из гостиной слева доносился смех. Это был звук рекламы идеальной жизни.

Она пошла на звук. Ее кеды не издавали шума на мраморе, но ее присутствие, казалось, высасывало воздух из комнаты.

Смех оборвался мгновенно.

Это была живая картина богатства.

Прасковья Вольская, ее биологическая мать, сидела на бархатной кушетке, поднеся чашку к губам. Чашка звякнула о блюдце, расплескав несколько капель «Эрл Грея».

На долю секунды глаза Прасковьи расширились - вспышка узнавания, возможно, даже вины, - прежде чем маска послушной жены захлопнулась обратно. Она не встала. Она не раскрыла объятий. Она смотрела на Аглаю со смесью ужаса и жалости, словно наблюдала репортаж о трагедии в далекой стране.