Хоккейный волшебник

Густой, как выстрел, удар чернильной печати эхом прокатился по тесной бетонной комнатушке.

Начальник тюрьмы Тимощук даже не поднял головы – лишь пододвинул папку по металлической столешнице.

«Ты свободна, Соловьёва. Проваливай».

Камилла Соловьёва оставалась неподвижной. Сердце не билось чаще, ладони не вспотели. Пять лет назад она бы задрожала, залилась слезами и начала умолять, доказывая, что всё это – чудовищная ошибка.

Теперь она просто молча взяла пластиковый пакет из рук офицера Горелова.

Пакет был до смешного лёгким. Тюбик бальзама для губ, просроченного три года назад, да медицинский учебник с переломанным в трёх местах корешком.

«Расписывайся», – со скучающим видом бросил Горелов.

Камилла поставила подпись. Её росчерк стал другим. Пропали изящные девичьи завитки, теперь это были острые, рваные линии, словно выцарапанные на бумаге лезвием.

Она шагнула к тяжёлой стальной двери. Пронзительно завыл зуммер – долгий, злой гул, от которого заныли зубы. Дверь отъехала в сторону.

Камилла вышла на свободу.

Солнце ударило наотмашь, заставив её отшатнуться и прикрыть глаза рукой. Воздух больше не пах хлоркой и кислой капустой. Он пах пылью, выхлопными газами и чем-то пугающе-просторным.

Она опустила руку. Она ждала камер. Ждала ослепительных вспышек, как пять лет назад, когда её, закованную в наручники, увозили отсюда.

Но не было ничего.

Лишь пустынная дорога и одинокий чёрный лимузин у обочины.

Стёкла, наглухо тонированные, поблёскивали, как нефтяные пятна. Машина стояла зловеще и безмолвно, больше похожая на катафалк.

Камилла поправила воротник старого плаща – того самого, что был на ней в день ареста. Подол истрепался, а ткань на плечах натянулась. Тогда она была хрупкой девушкой. Тюрьма согнала жир, заменив его жёсткими мышцами.

Она подошла к машине.

Из неё вышел водитель в белоснежных перчатках. Он не смотрел Камилле в лицо – открыв заднюю дверь, он уставился куда-то за горизонт, словно один взгляд на неё мог его осквернить.

Камилла нырнула внутрь.

Ледяной воздух кондиционера тут же заморозил капельки пота на шее. Дверь с глухим стуком захлопнулась, запечатав её в кожаном вакууме.

Напротив сидели её мать, Виктория, и сестра, Мария.