Хоккейный волшебник

Дождь на кладбище был не просто моросью. Это был настоящий потоп, вертикальная стена серой воды, превратившая ухоженный газон частного захоронения в скользкое, коварное месиво грязи. Ульяна Мельникова стояла на самом краю собравшейся толпы. Каблуки её чёрных туфель тонули в размякшей земле, пригвоздив её к месту, словно статую, забытую своим скульптором.

Она обеими руками сжимала чёрный зонт. Костяшки её пальцев побелели, кожа туго обтянула кости. Ветер дёргал купол зонта, угрожая вывернуть его наизнанку, но она не ослабила хватку. Не шелохнулась. Она смотрела, как гроб из красного дерева с телом Григория Иванова опускают в землю.

Вокруг неё шёпот московской элиты был громче дождя.

Она слышала их. Она всегда их слышала.

Бедняжка.

Просто трофей.

Посмотрите на неё, стоит как манекен, пока её муж обнимает другую женщину.

Взгляд Ульяны сместился. В десяти футах от неё, под укрытием огромного шатра, предназначенного для ближайших родственников, стоял Егор Иванов. Он смотрел не на могилу своего отца. Он смотрел на женщину, рыдающую у него на груди.

Лада Дубова.

Лада выглядела хрупкой. На ней было чёрное платье, со вкусом скромное, но идеально скроенное, чтобы подчёркивать уязвимость. Её светлые волосы намокли и прилипли к щекам в художественном беспорядке. Она рыдала в лацкан дорогого костюма Егора, её маленькие ручки вцепились в ткань, будто он – единственная опора в этом мире.

Рука Егора надёжно обвивала её талию. Его ладонь медленно, успокаивающе поглаживала её спину круговыми движениями. Он что-то шептал ей в волосы, и на его лице застыло выражение боли и нежности, которых Ульяна не видела в свой адрес за три года брака.

Ульяна почувствовала физический холод, не имевший ничего общего с погодой. Он зародился в животе тяжёлым, свинцовым грузом, тянувшим внутренности вниз. Он распространился до кончиков пальцев, отчего те онемели.

Она была женой. Она была госпожой Ивановой. Но она стояла под дождём, беззащитная, пока её муж утешал свою детскую любовь, женщину, которая была не просто другом, а членом семьи. Лада была вдовой старшего брата Егора, Уильяма, погибшего в аварии на катере всего несколько месяцев назад. Впрочем, сегодня об этом никто не говорил. Сегодня всё было посвящено горю Лады по её «второму отцу», Григорию. Трагическая вдова, потерявшая за один год и мужа, и свёкра. Это была история, которую обожали таблоиды, и Егор слишком уж хорошо играл свою роль заботливого оставшегося в живых брата.

Служба закончилась. Священник закрыл Библию. Толпа начала расходиться – море чёрных зонтов двинулось к веренице ожидающих лимузинов.

Егор повёл Ладу к головной машине – удлинённому «Линкольну» с фамильным гербом Ивановых на двери. Он прикрыл её голову рукой, не обращая внимания на дождь, мочивший его собственные плечи.

Водитель, мужчина по имени Томас, который всегда был добр к Ульяне, открыл заднюю дверь. Егор помог Ладе сесть внутрь. Он наклонился, убеждаясь, что она устроилась, прежде чем выпрямиться.

Затем он огляделся, словно внезапно вспомнив, что приехал не один.

Его глаза нашли Ульяну.

Он неопределённо махнул ей рукой, приглашая подойти. Таким жестом подзывают отставшего питомца.

Ульяна сложила зонт. Механизм щёлкнул – резкий звук, который, казалось, оборвал что-то у неё в груди. Она подошла к машине. Томас держал дверь открытой, его глаза были опущены, он был смущён за неё.

Ульяна не села назад.

Она увидела, как Лада разлеглась на кожаном сиденье, занимая центр и промокая глаза платком Егора. Егор уже забирался внутрь рядом с ней.

Ульяна открыла переднюю пассажирскую дверь.

«Госпожа Иванова?» – удивлённо спросил Томас.

«Я предпочитаю вид спереди», – сказала Ульяна. Голос её был ровным. Бесстрастным.

Она скользнула на переднее сиденье и закрыла дверь. В салоне пахло мокрой шерстью и приторным цветочным парфюмом Лады. Запах был удушающим.

Перегородка между передней и задней частью салона была открыта. Ульяна слышала прерывистое дыхание Лады.

«Ох, Егор, я не знаю, что буду делать, – хныкала Лада. – Леонид так растеряется без дедушки Григория. Сначала Уильям, теперь это... у него не осталось мужских фигур в жизни».

Голос Егора был низким, рокот отдавался вибрацией в раме сиденья. «Ты не одна, Лада. Я обещал Уильяму, и я обещал тебе. Я здесь. Я никуда не уйду».

Ульяна смотрела на дождевые струи, бегущие по лобовому стеклу. Дворники метались из стороны в сторону. Вжик. Вжик. Вжик. Ритмичный обратный отсчёт.

Она наблюдала за своим отражением в боковом зеркале. Она выглядела идеально. Волосок к волоску, макияж закреплён спреем, выражение лица пустое. Идеальная кукла, на которой, как считал Егор, он женился.

«Егор», – сказала Ульяна.

Она не обернулась. Она говорила в лобовое стекло.

Шёпот сзади прекратился.

«Что такое, Ульяна?» – спросил Егор. Его тон мгновенно изменился. Нежность испарилась, сменившись усталым нетерпением человека, имеющего дело с утомительной обязанностью.

«Похороны закончились, – сказала она. – Нам нужно обсудить развод».

Машину слегка вильнуло. Томас выровнял руль, его руки крепче сжали кожу.

Салон наполнила тишина. Тяжёлая, давящая тишина.